Илья Латыпов. Простые разговоры о душе

Мой стыд всегда со мной – с момента рождения способности проживать это чувство и, похоже, до моего конца. Он со мной не как аномалия, не как поломка, которую нужно во что бы то ни стало исправить, а как переживание, возникающее в момент контакта с людьми. Там, где есть другие – там всегда есть и мой стыд, в потенциальной или же уже развернутой форме, выносимый или почти невозможный для проживания, когда как. Он может быть в виде смущения и неловкости, говорящих о том, что тот, кто на меня сейчас смотрит, имеет для меня значение и я хочу нравиться ему или ей. В юности я вовсе цепенел от него, а моя речь, и без того не очень внятная, превращалась в полную кашу. Он всегда со мной, но с возрастом и опытом уже может превращаться в волнение, которое придает решимости. Он может быть в виде ужаса-оцепенения, когда мне кажется, со мной разорвут эмоциональный контакт (или могут сделать это) из-за того, что со мной что-то не так или я сделал что-то позорное и несовместимое с отношениями с людьми. Он сопровождает меня и по сей день, смягчаясь и часто находя не столь тяжелые, как ранее, формы, когда мне было невозможно смотреть людям в глаза. Сейчас я могу поднимать голову, смотреть на людей, говорить с ними, признавать иногда, что у меня что-то не получилось, или что некоторые ошибки, сделанные мною, исправить нельзя, и их последствия – со мной и часть меня, часть моего опыта проживания человеческой жизни. Тот же путь в психотерапии – это, помимо прочего, путь позора, когда сначала стыдишься и позоришься как клиент, потом – как клиент и терапевт, еще позже – как клиент, терапевт и супервизор. И как тренер тоже. Упираюсь внезапно в границы своих возможностей в отношениях с людьми, а они почти всегда были и есть меньше, чем мне хотелось бы или чем я прямо от себя требую и жду. Недостаточно знаю, недостаточно чувствую и осознаю, чего-то не вижу в упор там, где другие – видят (вот в чем позор-то!). Весь мой стыд от провалов в работе, свидетелями которых были другие люди, от глупых слов и поступков, от обнаруживаемого перед собой и другими невежества или недостаточной «проработанности» (ох не люблю я это слово) – всё со мной, частично освоенное и превращенное в опыт, на который я уже могу опираться. А частично все равно лежит осадком, поднимающимся тогда, когда я снова шагаю куда-то ну совсем не туда. Радует только, что пореже – уж больно много уже исхожено путей позора и довольно много времени ушло на то, чтобы разглядывать свои тени. А ведь еще много других «поводов» постыдиться, не только как профессионалу – как мужчине, мужу, отцу, другу, гражданину… Еще стыд бывает в сочетании с одиночеством, когда я что-то сказал или что-то сделал - а на меня никто вообще не обратил внимание, в ответ – только молчание. Не нужно никакого прямого стыжения в виде «что ты за невыносимый тип», достаточно тишины. Эта форма стыда «нашептывает» мне о том, что я сказал или сделал нечто ужасно несуразное, и это понимают все вокруг, кроме меня (оттого и молчат – всем всё понятно, кроме меня, но никто ничего объяснят не будет). Сам факт молчания в ответ на мой сигнал миру или человеку – уже часто отправная точка для такого стыда. И этот стыд тоже остается со мной, возникая иногда в самых неожиданных ситуациях. Стыд - неотъемлемая часть того, что я тянусь к людям, нуждаюсь в общении и принятии, и одновременно всем своим существом ощущаю, что этот контакт не безусловен и возможен не со всеми. Что далеко не всякое мое самовыражение будет встречено одобрением и любовью, я могу быть высмеян, осужден, не понят или просто не замечен, то есть мой контакт с окружающим меня морем людских отношений может быть оборван, и я зависну в невесомости стыда и одиночества. И вопрос нередко только в том, чего во мне больше – тяги к тому, чтобы рискнуть выразить себя и найти «своих», или же ужаса перед тем, что я буду признан неуместным и не подходящим, и меня навсегда (именно так ощущается токсичный стыд) «отключат» от этого поля отношений. А сам стыд был и пребудет с нами вовеки. Поэтому мои попытки избежать стыда были и будут провальны. Будь то обесценивание (мы не будем стыдиться перед теми, кто для нас – никто) или попытки сохранять красивую мину при плохой игре (и это как раз выглядит со стороны довольно постыдно – гораздо хуже честного признания, что у меня что-то не получилось, даже если я сто раз профессионал или у меня должно быть уже много-много опыта в чем-либо). Или еще худший вариант – вообще не соваться туда, где я не уверен в своей неотразимости/безупречности/идеальности (нужное подчеркнуть). Моя витальность цепенеет и дохнет от бегства в очень жесткие требования, каким я должен быть, чтобы со мной сохраняли связь. Чему я всю жизнь учусь? Не разрывать контакт с самим собой, когда мне кажется, что я что-то сделал «не так». Не отворачиваться, позволять себе чувствовать этот стыд – эхо моей детской оставленности со своим несовершенством – и другие чувства, которые «заморожены» этим стыдом, включая самосострадание. И конечно же – обнаруживать раз за разом, что отвержение, проецируемое мною на других, далеко не всегда – реальность. И тогда становится возможным не разрывать контакт с теми, перед кем переживаешь стыд (и неважно, реальный повод или мнимый, что бывает чаще). Я уже как-то цитировал эти слова Пауля Тиллиха, и не откажусь от удовольствия сделать это еще раз: "примиритесь с тем, что с вами мирятся, несмотря на то, что с вами примириться нельзя" (П.Тиллих). Вот эти люди – и есть «свои»

Минута рекламы для моей жены, Юлии ) Юля - преподаватель английского языка, в свое время занимавшаяся синхронным переводом (в том числе и для таких групп, как Roxette и Gregorian), организовавшая целые смены детского лингвистического лагеря Лингва Лидер (г.Благовещенск) и детский английский театр Amaze. Учила она еще и французский, японский и немецкий, для себя, потому что любит сам процесс изучения новых языков. Сейчас, помимо прочего, Юля занимается репетиторством (английский язык) со взрослыми и детьми, и набирает себе новых учеников. Если вам хочется учить английский с красивой, умной, обаятельной и внимательной преподавательницей английского - я (на правах мужа) имею смелость заявить, что Юля прекрасный вариант)) . Работала она и с психологами, совместно с ними переводя сложные тексты по психоанализу. По всем вопросам пишите ей на @julialatyp (в телеграмм) и justcoach448@gmail.com. Единственное условие от меня - что вы не мой клиент или никак не связаны со мной какими-либо другими рабочими отношениями.

Старшая дочка подошла ко мне с вопросом. В университетской кафешке, куда она забежала по делам, пока проходит практику, она увидела бывшую подругу Олю, которая разорвала с ней отношения зимой. Причем между ними не было конфликта – моя дочь поссорилась с другой своей подругой, а она была лидером неформальной группы. И вся эта группа – включая Олю – выбрала лояльность к лидеру и разом прекратила общаться с Мариной. В резко обнаружившуюся пустоту, где ранее были люди, хлынула боль, и дочка долго приходила в себя. И вот она обнаружила, что скучает именно по Оле, и спросила, нормально ли это. И тут я призадумался о том, что я так и не нашел какого-то универсального способа поведения при проживании отвергнутости со стороны значимых людей (реальной или мнимой – увы, и так бывало). Каждый раз очень больно, но по-разному, и веду себя по-разному. Разброс эмоций от бесконечного праведного гнева до унижения, тотального ощущения чувства вины («это все из-за меня»), ненависти, тоски – и скучания. Разные люди – разные сочетания этих и других переживаний. Раньше я мог быстро вычеркнуть человека из жизни, обесценить весь опыт отношений – а потом стиснув зубы ни в коем случае не позволяя себе попытаться вернуться (сколько хороших людей я так потерял). В других ситуациях напротив, долго и мучительно пытался склеить разрушенное – как правило, безуспешно, так как в одиночку отношения не склеишь, да и эти попытки иногда превращались в отчаянное цепляние. В третьих – демонстративно отстранялся, но не рвал – мол, еще пожалеешь, а для того, чтобы пожалел/пожалела, надо, чтобы ты меня видел/а. Иногда все вместе, по очереди – когда уж совсем расшатывало психику. Все реакции, понятно, были от почти невыносимости быть отвергнутым, от ощущения вакуума, в котором невозможно дышать, когда близкие люди уходят (или мне так кажется, что уходят), и я задыхался, мое сознание сужалось до точки разрыва и отчаянной попытки как-то быстро прекратить страдание, и желательно – восстановлением отношений. Но, к счастью, никогда это страдание не превращалось в активное саморазрушение или в сознательную попытку разрушить другого, отомстить ему. Каким-то образом жизнь во мне, после первоначального шокового оцепенения и несмотря на мой тревожно-зависимый склад личности, находила и находит возможность лучшие, чем аннигиляция, способы снова начинать дышать, даже под болевым стрессом. Разными путями: через яростные удары лопатой в экспедициях по таежной почве, в которой очень много корней и камней. Через походы куда-нибудь в горы, когда сознание тупеет от интенсивности нагрузки и боль становится физической. Через сочинение текстов (целый выдуманный фантастический мир лежит где-то на задворках сознания и памяти, ожидая своего часа), через лепку, чтение, бег. Через необходимость вставать и заботиться о родных, зарабатывать. В общем – очень через что-то очень земное (иногда в буквальном смысле), осязаемое, прочное. Так что как-то обходиться со своей болью я худо-бедно научился. Но как быть с вопросом дочки, ведь «нормально ли это» явно включает в себя и «как мне быть?». Каждой ситуации – свое решение, если исходить из того, что мы переживаем, чего хотим – и что вообще возможно в этой ситуации. Я подумал и сказал: если скучаешь и хочешь попытаться восстановить отношения, несмотря на ее поступок – напиши ей о том, что скучаешь, жалеешь о разрыве и предложи встретиться. Для меня лично нет унижения в том, чтобы проявить нуждаемость и предпринять попытку перебросить мостик к другому, когда страсти немного улеглись и боль не такая сильная. У бывшей подруги тогда будет тогда возможность еще раз сделать выбор, может быть, она могла пожалеть о том, который был сделан тогда, под влиянием группового давления. А если нет - тогда реальность фактического предательства только подтвердится, принципиально ничего не изменив в актуальной ситуации. И, как не парадоксально, даст опору для того, чтобы отвергнуть уже самой такое отношение к себе, в котором для ее чувств, ее боли и грусти нет места. Дочь написала небольшое трогательное обращение к Оле. А она это сообщение просто молча удалила. Что ж, это было снова больно, но уже не так сильно, и позволило развернуться наконец в другом направлении, оставляя эти отношения в прошлом. Нет смысла спорить с полной психологической аннигиляцией тебя со стороны другого, снова биться о дверь, которую закрыли перед тобой. Но я лично на сегодняшний день сохраняю – возможно, иррациональное - ощущение, что один раз постучаться можно. Не в качестве умоляющего просителя, и не в качестве праведного мстителя, жаждущего доказать отвергающему, что он не прав. А как сигнал «я еще открыт/а для разговора, если то, что ты сделал, было переосмыслено и ты тоже жалеешь». Но только один раз, и потом пойти дальше – на свою гору, раскопки и куда еще ведет нас дорога. Мы сделали все, и насильно мил не будешь. На мой памяти на такой стук отозвались лишь однажды. Получилось в итоге хорошо, но – лишь однажды.

#простые_вещи_о_терапии Я думаю, что значительная часть того, что мы называем «индивидуальным стилем психотерапевта в работе» складывается из личностных ограничений и особенностей, а не из-за какого-либо осознанного выбора наиболее эффективных стратегий, тактик и т.п. в психотерапии. Личную историю с ее провалами и триумфами, адаптациями, травмами, прогрессом и регрессом – ее отменить нельзя, и как ни надстраивай исходное здание чем-то красивым и полезным, всё равно будут прослеживаться исходные контуры. Обращаясь в личную терапию, мы учимся легализовывать и «осваивать» те свои части, которые когда-то были вытеснены в тень, перестали замечаться, при этом продолжали влиять на то, как мы думаем и чувствуем. Но пусть к целостности – на то и путь, длинною в жизнь, это процесс, который вряд ли завершится при жизни (а если вы верите в карму, то и нескольких жизней недостаточно, чтобы стать гармоничным и кругленьким). Даже меняясь, мы сохраняем склонность к чему-то одному, и сложность к обращению к другому. Терапевт, в начале своего пути испытывавший сложность с фрустрацией и склонный к слиянию, все равно будет испытывать эту склонность, пусть и в меньшей степени. И напротив – фрустрирующий или же отчужденный, избегающий – не станет образцом всепринимающего родителя с огромным внутренним объемом тепла и нежности. Как я сказал выше – мы меняемся, но контуры «исходного чертежа» - той нашей личностной структуры, которая сложилась к моменту, как мы всерьез задумались о том, кто мы и как строим отношения с собой и другими – они никуда не денутся. Таким образом создается уникальный рисунок того, как мы взаимодействуем в своей работе с людьми. Наша субективность заряжает поле отношений, искажая его, с одной стороны, а с другой – создавая такой заряд, без которого не рождается сколь-либо жизнеспособный контакт. Наши мнения, точки зрения, жизненный опыт, отношение к чему-либо фонят в наших жестах, выражении лица, манере говорить и еще во множестве больших и малых деталей. И вот здесь важная развилка в отношении к этому феномену «исходного контура»: признать его как собственные особенности и одновременно ограничения в нашей способности строить отношения, и или же провозгласить «правильным путем». Во втором случае мы можем услышать, как боящиеся своей или чужой агрессии психологи начинают особенно упирать на то, что они «бережные и чуткие» (с косым взглядом в сторону не таких), а агрессивные и жесткие разносят этих самых «бережных и чутких» как трусливых и «добреньких», воспевая яростно-агрессивное самоутверждение как эталон психологического здоровья. Для меня такие процессы скорее – следствие внутреннего конфликта с тем, кто ты есть, со своим сложным устройством, из которого выход пытаешься найти через «легализацию» одной из доминирующих своих черт не как определенного ограничения (что может быть сопряжено со стыдом и завистью к другим психотерапевтам, у которых именно таких ограничений нет), а как хорошего, осознанного выбора (чем он не является). Другой вариант разрешения такого конфликта – попытка воевать с самим собой за образ нейтрального, объективного, все принимающего психотерапевта, который в своем познании настолько преисполнился, что никто и ничто не способно вызвать у него как минимум раздражение. Мне кажется, мы часто начинаем с этого, когда очарованы своими учителями. Но если вы быстроногий Ахиллес, и пытаетесь бороться с этой особенностью как с «неправильной» - получится в итоге не хитроумный Одиссей (как образец мечтаний, например), а хромоногий, спотыкающийся, ковыляющий – Ахиллес. Принятие своего способа бытия в отношениях с клиентами (и не только с ними, разумеется) сочетает в себе способность любоваться тем, что ты можешь и что у тебя получается хорошо, и способность выдерживать стыд за то, что не получается и зависть к тем, кто так может (их есть у меня!). Заодно мы можем стать устойчивее в работе и обсуждать с клиентами то, что мы можем дать им, а что – нет, не сваливаясь в ничтожество (потому что есть другие психотерапевты, которые могут), и не возвеличиваясь до высот великих гуру. Даже если мы всю жизнь учимся рассматривать свою и чужую субъективность – мы всего лишь люди. А чтобы не вредить осознанно и не делать глупостей, оправдывая это своим стилем – для этого есть этика.

Тему природы продолжил изготовлением подсвечника. Доволен и процессом, и результатом)

#общие мысли Всякий раз, когда я возвращаюсь из жизни в диких условиях в город, мне бросается в глаза одна особенность: насколько сильно отличается моя способность к концентрации внимания там (на природе) и здесь, в городе. Я как будто получаю легкую форму СДВГ (или, как сейчас говорят, РДВГ) – мне сложнее задерживать внимание на длинных текстах, что-то долго слушать, долго чем-то одним заниматься, в том числе и писать тексты, не прерываясь на соцсети, телеграмм и т.п. А каждое отвлечение требует потом минут 10-15 восстановления прежнего уровня концентрации. И даже в выходные в городе – та же картина. И фоново ощущается это давление тревоги, подталкивающей меня: делай что-нибудь, делай, делай… Какая-то культура отвлечения… И при этом праздность, пассивность, неторопливость – подчеркну, даже в выходной – это все равно ощущается как трата времени. И ничего подобного нет, когда живу в палатках на море: и внимание устойчивое, и неторопливое, и нет никакого давления, побуждающего это внимание постоянно переключать. У меня телефон там выключен, и нет желания в него лезть. Иными словами – одними личностными особенностями это явление не объяснишь. Дело в окружающим поле феноменов, на которое безо всякого моего сознательно-волевого решения реагирует психика, как часть этого поля. Несколько лет назад в одном из зоопарков, куда ходили семьей, я увидел белого медведя. Точнее, он был скорее коричнево-желтый, со свалявшейся шерстью. Медведь стоял у воды и – в прохладный день - бесконечно раскачивался туда-сюда, словно имея обсессивно-компульсивное расстройство. Мне его было ужасно жалко. Подобные вещи часто наблюдаются у животных в неволе, и даже есть специалисты, которые прописывают этим животным лекарства, купирующие эти симптомы. Один из таких специалистов, ветеринар Николас Додман, как-то прописал медведю с теми же симптомами, которые я наблюдал, огромную дозу «Прозака» - и да, подействовало в том смысле, что медведь стал просто сидеть. При этом сам Додман не говорит, что животные страдают от каких-то врожденных расстройств. Нет, он использует термин «подавленное видотипичное поведение». Когда животное в зоопарке вынуждено вести себя не таким образом, каким его подготовила эволюция – ждите психических расстройств, так как неизрасходованное напряжение требует выхода. В природных условиях белые медведи совершают долгие переходы по льдам, это его видотипичное поведение. Также, например, у 8% лошадей наблюдается компульсивное поведение в виде одержимого грызения стойла. Это – суррогат естественного поведения, которое заключается в том, что 60% своего времени лошади щиплют траву. И меня не покидает ощущение, что человечество загнало самого себя в своеобразный зоопарк с совершенно нетипичным для нашего вида поведением. Особенно безумной стала ситуация в XXI веке – темп нашей жизни с каждым десятилетием нарастает, а количество «шума» – звукового, светового, визуального, вкусового (съешь ещё этих мягких французских булок), тактильного, когнитивного (изобилие выбора и в целом необходимость постоянно и часто принимать решения) и информационного – намного превышает способность мозга это все перерабатывать. И мы получаем… то, что получает медведь в зоопарке. Существо, 300 тысяч лет бродившее по саваннам или лесам, занимавшееся активным физическим трудом на открытом воздухе, заперто в клетушках большого «хуманпарка», в которых, мягко говоря, не разбежаться, и расплачиваясь за это огромным букетом расстройств, физических и психических. А способность некоторых людей успевать за сверхбыстрым темпом жизни названа нормой и идеалом. Остальных, включая «нейроотличных» с их сверхчувствительностью к шуму и информационным перегрузкам (которые были бы в том же первобытном лесу или в саванне как рыба в воде) – нужно подгонять или «корректировать» медикаментозно. К этому добавляется огромная индустрия, которая поощряет разного рода зависимости, зависимость от легкодоступного дофамина. И я со своим древним мозгом не имею никаких фильтров, позволяющих на бессознательном уровне регулировать этот процесс, а сознательное усилие – ну так на то оно и усилие, что требует дополнительных ресурсов. И где их взять? Сейчас специалисты много спорят относительно причин разного рода «эпидемий психических расстройств» - от депрессии с тревожностью до РАС. Разброс мнений большой: гипердиагностика (расстройство находят там, где еще лет 20 назад психиатр прошел бы мимо, не сочтя чем-то серьезным); большая, чем раньше, доступность психиатрической и психологической диагностики (то есть выявляются те случаи, до которых раньше просто не доходили); совершенствование диагностики как таковой; «мода» на расстройства в сочетании с самодиагностикой (сомнительно для меня, но такое тоже говорят). Но почему-то редко когда упоминают о том, что в целом то, в каком бешенном и неестественном для биологического организма темпе развивается наша техногенная цивилизация (не собирающаяся тормозить – не зря же ИИ появился), и что это один из существенных факторов того, что психика человека начинает ломаться. Всё слишком шумно и слишком быстро. Слишком. Идею возвращения в первобытность я не поддерживаю, да она и не реалистична. И, честно говоря, горячий душ с туалетом и чистая сухая постель после недели-другой в тайге – настоящее наслаждение. Проблема не в техническом оснащении нашего мира – а именно в «шуме» и в скорости, которые так раздергивают своими отвлечениями нашу психику, что концентрироваться на чем-то долго, даже на приятном – уже проблема (добавьте сюда приснопамятный ковид, который своими последствиями прямо влияет на наше внимание). Универсального решения проблемы «шума» у меня нет, но на индивидуальном уровне – почему бы и не попытаться снизить (пусть и не убрать до конца) уровень того, что бесконечно размывает внимание? Я сейчас на день полностью выключаю смартфон (один из главных проводников «шума»)) – за исключением ситуаций, когда я напрямую жду звонка или срочное сообщение (не срочные могу и в ноутбуке посмотреть). Боже, какая же это ломка). Много раз я внезапно обнаруживал, что машинально доставал из кармана смартфон, и только тот факт, что он выключен, приводил меня в сознание (через удивление – почему он не работает)? Это происходило перед светофорами, в небольших очередях, на эскалаторе, посреди тротуара, в такси. Посмотрим, насколько меня хватит. Пока что вчера вечером я сидел на балконе и полчаса просто рассматривал, как мимо плывут низкие облака. И мне понравилось). Может, отчасти потому, что мне уже не 20 лет и это мое «предстарческое» брюзжание, но все же мне кажется, что у всего есть предел – и у скорости существования, на которой может не ломаться наша психика – тоже.

Ну что, дорогие мои попутчики. Лето прошло, и я прибираюсь дома, выбрасываю или просто отдаю накопившееся лишнее – вещи, предметы, книги. Я люблю это высвобождение именно в конце лета, особенно если во время отпуска было много пространства, воздуха, света (а у меня так и было). Процесс неторопливый, занимает несколько дней. В этом году с особым тщанием я убираю из жизни и психики шум, которым просто переполнено наше существование – шум не только звуковой, но и смысловой. Слишком много слов, информации и людей рвутся в мое сознание, раздергивая внимание и пожирая ресурсы психики, которые с таким трудом восстанавливались под негромкий шелест зеленой листвы. Отдельным пунктом шума у меня идут многочисленные сетевые «моральные камертоны», точно знающие, как мне жить, что мне делать и каким мне быть, и строящие отношение ко мне не на основании моих слов и действий, а на основании идентичностей, которые они мне приписали. Не спасибо, и прощайте. Есть и фоновый шум собственной тревоги, увы. Я ожидаю очень тяжелую осень и не менее – а может и более - тяжелую зиму очередного года войны. И поэтому, освобождаясь, при этом что-то собираю для себя, чтобы прожить эти темные ночи нашей жизни, и постараться сохранить и тело, и душу, и возможность видеть в мире что-то красивое. Немного хорошего кофе. Свечи – в промозглые длинные ночи они дают удивительный эффект. Скачал много книг, и не только о психологии/психотерапии, но и о прошлом и о том, как живет помимо этой убийственной человеческой суеты остальной мир природы, древний и глубокий. Способность видеть шире и глубже не устраняет тревогу и боль дня нынешнего, но делает их более переносимыми. Еще беру смирение перед малостью моих сил изменить мир, и гнев для того, чтобы помнить, кто я, и не быть раздавленным тем, что несется в меня извне. Получится или нет – не знаю, но я хотя бы попытаюсь. И еще приглашаю с собой людей, чьи голоса, взгляды, улыбки или прикосновения говорят мне – хорошо, что мы встретились. Тех, кто перекидывает мне мостики и создают новые связи, а не бесконечно разрушают старые – их и так развалилось множество. Осень и зима будут холодными и долгими, и я не хочу слышать только свой голос и эхо. Когда мир наполнен живыми голосами, негромко говорящими на трепетные темы, смеющимися и иронизирующими, злящимися и ноющими, горюющими и любящими – так и до весны дотянем.

В далеком 1997-м году я нашел в книжном магазине на полке с фантастикой роман, на который у меня хватило денег тютелька-в-тютельку, и это был единственный критерий ее покупки. Автор мне ни о чем не говорил, название только показалось заманчивым. С той поры эта книга, малоизвестная за пределами США, без особых каких-то литературных достоинств, и которую я точно не могу рекомендовать всем и вся (уж очень она специфична и откровенно раздражает многих рецензентов) – так вот, эта книга стала из ряда тех, которые я раз в 6-7 лет перечитываю и они по-прежнему производят на меня впечатление. «Земля без людей» Джорджа Стюарта – большинство из вас о ней никогда не слышало, наверное. Это не «Дюна», и не «Властелин Колец», она стоит особняком в фантастике – как один из первых романов-постапокалипсисов (написана в 1949 году). Название на русском – фантазия переводчика, так как в оригинале она – «Earth Abides», что является прямой отсылкой к Екклезиасту: «Земля пребывает вовеки». Этим летом я снова ее перечитывал – как раз прошло лет семь с последнего раза. Иногда приступаешь к чтению с опасением, что прежнее очарование исчезнет, как исчез или просто изменился тот-прежний-Я, который восхищался старым текстом. Однако – нет. Этот странный, специфический текст по-прежнему берет за душу. Начало вам покажется очень знакомым – эпидемия, человечество почти все вымирает. Главный герой – молодой геолог Иш, который по счастливой случайности уцелел, так как был в горах (и пропустил сам пик эпидемии). И вот он возвращается с гор в свой калифорнийский городок и обнаруживает, что все умерли. А дальше… Никаких вам вампиров, банд каннибалов, грибных зомби, нашествий мутантов-суперменов, всеобщего разрушения и жалкого выживания. Ничего подобного. Медленный, медитативный рассказ о том, как Земля приходит в себя после исчезновения почти всего человечества – это первая тема книги. Язык романа постоянно скачет с повседневного на почти библейский (точнее – екклезиастовский) стиль, повествуя о том, что, как вы догадались, «род приходит и род уходит, а Земля пребывает вовеки». Эта часть хорошо лечит от антропоцентризма и вообще от идеи, что очень многие наши человеческие вещи, которые кажутся такими важными – кредиты и деньги, законы, государства, идентичности (от языковой до классовой), этнические предрассудки, религиозные суеверия и т.п. – просто пыль на фоне медленно разворачивающейся истории мира. Нашей цивилизации от силы 5-6 тысяч лет, а многие уже решили, что человечество – пуп Земли и интересы человека превыше самой природы. Но, как хорошо заметил другой автор, Алан Уоттс, говорить о том, что «мы приходим в этот мир» - значит утверждать, что мы – нечто внешнее, стороннее по отношению к Земле и к Вселенной в целом. Гораздо точнее было бы «мы вырастаем из этого мира, как листья вырастают из веток деревьев». И книга очень красиво ставит нас на место – да, мы вырастаем, и играем по тем же правилам, что и все иные существа нашей планеты. И если исчезнем – немногие живые существа будут оплакивать наш уход, увы. Вторая линия книги – линия человеческого одиночества и несовершенства. Никто из выживших не являет собой пример выдающейся личности. Обычные горожане, вроде нас с вами, случайным образом уцелевшие и при этом относительно справившиеся со Второй Смертью – безумием, обрушивающимся с осознанием того, что всему прежнему миру – конец. Иш – тревожный зануда-интроверт, с идеями восстановления человеческой цивилизации, которого новая жизнь раз за разом тыкает носом в ограниченность человеческих сил, в то, что в одну и ту же реку нельзя войти дважды. Один из самых пронзительных мини-сюжетов книги для меня – осознание Ишем того обстоятельства, что весь огромный запас знаний человечества, хранящийся в Университетской библиотеке, никак не будет задействован и обречен обратиться в пыль. И, рядом с этой линией – переживание одиночества от того, что никому из тех людей, которые были рядом с Ишем, не важны его идеи сохранения наследия, а если такие люди и появляются, то… (обойдусь без спойлеров). Да и в целом – люди тянутся друг к другу, но различия велики, и редко когда есть возможность говорить друг с другом не поверхностно и не на темы повседневного выживания, а о том, что глубоко волнует. Слишком мал выбор в мире пост-апокалипсиса, а ведь мы в этом, изобильном на людей, далеко не всегда можем почувствовать трепетный миг интимности. Такими двумя большими темами, неровным темпом, с иногда раздражающим многословием, иногда – с удивительно красивыми, величественными зарисовками – книга ведет меня к странному, но очень честному, красивому, горько-сладкому финалу. Он удивительным образом примиряет меня с течением жизни, с утратами, которые были, есть, и будут, и еще – с тем, что будущее никогда не будет в точности таким, каким я его хочу видеть. Нет у меня такой власти – двигать мир. И слава Богу, что нет. Были бы силы красиво и с достоинством прожить день текущий

Вот так будет выглядеть обложка заново отредактированной и дополненной для переиздания моей первой книги, которая раньше называлась "Между роботом и обезьяной". Ожидаю осенью, если наш мир не перевернется

До конца лета я ухожу в большой отдых от соцсетей и каналов, поэтому если и буду появляться здесь - то очень редко, тем более, что и отпуск как таковой - на носу. Но напоследок - вот еще один разговор, уже в рамках канала "Кухня психолога". Попробовал из любопытства формат "готовим еду - говорим". А говорим в целом о том, что такое психика и как она устроена. Удался ли эксперимент - судить вам)). Смотрите, и до осени!) https://youtu.be/wkurgXfo8uc https://vkvideo.ru/video-224295543_456239273