Александр Некрасов

Есть два способа существования в мире. Первый — это карабкаться вверх по лестнице, которую тебе поставили ещё до того, как ты научился ходить. Ты видишь ступени: школа, работа, должность, статус, достаток. Ты вкладываешь силы, преодолеваешь, достигаешь, а на вершине тебя ждёт только выгорание и глухое удивление — и это всё? Второй способ — это быть расхитительницей гробниц. Лара Крофт не карабкается по карьерной лестнице, если наверху нет «истинного золота», она идёт по джунглям, потому что где-то там, в древних катакомбах, скрыто то, чего никто не видел. Она не развивает себя ради абстрактного «лучше», она ищет сокровища. И вся её жизнь — это поиск красоты, которую она либо оставляет себе, либо показывает миру, либо просто замирает перед ней на мгновение. Быть Ларой Крофт можно, например, когда тобой движет желание понять (истина – одна из самых красивых вещей). Это мучительно прекрасное состояние, когда у тебя чешется мозг изнутри и ты никак не можешь поймать ощущение понимания чего-то фундаментальное в устройстве мира, людей или собственной психики (это как хотеть и не мочь зевнуть или как пытаться вспомнить название песни). Это гонит тебя вперёд. Но когда не понимаешь, лучше не идти сразу читать Ницше, чтобы он объяснил тебе, как устроена власть. Лучше идти думать и потом писать. Потому что сам процесс размышления - это возможность нащупать контуры того сокровища, которое ещё не извлечено на свет. Выгорающие и изнывающие от серости страдальцы начинают с того же, что и «Лара Крофт». Люди больше похожи, чем отличаются, - они все ищут красоту. Просто многие забывают, для чего стараются, забывают чувствовать. Это можно назвать кризисом кладоискательства — когда ты тоже начинал с поиска сокровищ, но в итоге забыл, какого они цвета, формы, что ощущаешь, когда их находишь, - и теперь ты живёшь в привычно плоском мире, где есть только привычные обязанности и привычные серые будни. В жизни нет вообще ничего привычного, все бытие целиком, все происходящее - необычное, незнакомое, непонятное (это можно иллюстрировать вопросом «почему оно такое, какое есть?»). Но такой взгляд возможен только из инобытия, которое есть вблизи смерти. Близость конца позволяет вспомнить. Бороться и со скукой, и с ужасом смерти можно не только идеями о жизни «после» (после того, как разбогатею, после того, как женюсь, после того, как выйду на пенсию, после того, как умру), но и осознанием удивительности жизни в твоих ощущениях сейчас: что ты есть, что это не обыденность, что это само по себе что-то фундаментально непривычное, непонятное, новое. Возможно, тебе пригодится моя программа про предназначение. Не очень люблю это громкое слово, оно довольно обязывает, но иногда оно самое верное. Точка сборки, где твоя уникальность встречается с тем, что мир ещё не видел. Где перестаёшь быть «хорошим исполнителем» и становишься первооткрывателем собственной жизни. Сразу скажу, что не даю готовых ответов, также как их не дает приключение Лары Крофт. Нащупать свои контуры. Вернуться к тем вопросам, которые ты отложил «на потом». И, возможно, впервые за долгое время ты почувствовать, что живое, острое, удивительное — это не «где-то там», а прямо здесь, внутри тебя.

«Гораздо легче знать очень много по истории искусства и высказывать глубокие мысли в области метафизики и социологии, чем понимать своих ближних и поддерживать теплые отношения с друзьями и возлюбленными, с женой и детьми. Жизнь — штука гораздо более трудная, чем санскрит, или химия, или экономика. Интеллектуальная жизнь — это детская игра; вот почему люди интеллекта так легко становятся детьми, а потом идиотами, а в конце концов, как ясно показывает история последних столетий, — сумасшедшими, человекоубийцами и дикими зверями. Подавляемые склонности не умирают: они вырождаются, они гноятся, они возвращаются к первобытности. Но пока что быть интеллектуальным младенцем, или сумасшедшим, или зверем гораздо легче, чем гармоничным взрослым человеком. Бегство в книги и университеты похоже на бегство в кабаки. Люди хотят забыть о том, как трудно жить по-человечески в уродливом современном мире, они хотят забыть о том, какие они бездарные творцы жизни. Одни топят свою боль в алкоголе, другие (и их гораздо больше) — в книгах и художественном дилетантизме; одни ищут забвения в блуде, танцах, кино, радио, другие — в докладах и в занятиях наукой ради науки. Книги и доклады имеют то преимущество перед пьянством и блудом, что после них не испытываешь ни головной боли, ни той неприятной печали, которая следует после разврата. Должен признаться, до самого последнего времени я тоже относился вполне серьёзно к образованию, философии и науке — ко всем тем видам деятельности, которые мы снабжаем возвышенным ярлыком «Поисков Истины». Я считал Поиски Истины высочайшей задачей человека, а искателей — благороднейшими людьми. Но за последний год я начал понимать, что эти пресловутые Поиски Истины — такое же развлечение, как всё остальное, что это сложный и утончённый суррогат подлинной жизни и что искатели Истины становятся в своём роде такими же глупыми, инфантильными и испорченными, как и пьяницы, чистые эстеты, дельцы и охотники за наслаждениями. Я понял также, что погоня за Истиной просто вежливое наименование любимого времяпрепровождения людей интеллекта, заключающегося в подмене живой сложности реальной жизни упрощёнными, а следовательно, лживыми абстракциями. Но искать Истину гораздо легче, чем изучать искусство цельной жизни, в которой, разумеется, Поиски Истины займут надлежащее место среди прочих развлечений, как то: игра в кегли и альпинизм. Сказанное объясняет (хотя и не оправдывает) моё всё продолжающееся потворство таким порокам, как чтение научной литературы и отвлечённое мышление. Хватит ли у меня когда-нибудь силы освободиться от ленивых привычек интеллектуализма и посвятить всю энергию более серьёзной и трудной задаче — жить цельной и гармоничной жизнью?» Олдос Хаксли, роман «Контрапункт»

Искусство - это сложно. А если выбранное вами искусство никому не нужно, то жизнь будет еще сложнее. Вчера посмотрел забавнейший фильм «Поэт» колумбийского режиссера Сото про несостоявшегося писателя, для которого утонченные страдания обернулись банальной неудачей в зрелом возрасте. Хоть фильм и комедия, он довольно жутко рисует жизнь такого неустроенного идеалиста-пуэра, который когда-то подавал надежды, а теперь потихоньку спивается. В 24 главный герой стал известным молодым поэтом и получил свою первую премию, и вот спустя пару десятков лет разведен, творчески бесплоден и нищ, живет с мамой в небольшой квартире, берет у неё деньги. Большую часть времени он занят жалостью к себе, когда не пьет и не рассказывает всем подряд о плачевном состоянии литературы в своей стране. Уставшая от его выходок семья угрожает ему выселением, если он не согласится преподавать поэзию в старшей школе. Оскар переступает через свою гордость и соглашается. Дальше рассказывать не буду, если хотите, посмотрите. Знаете, многие мои клиенты-пуэры, как я говорил в видео про величие, больше всего боятся стать нормисами. А я в свои 20 с небольшим больше всего боялся стать городским сумасшедшим. Таким неприкаянным стареющим куском сожаления, слоняющемся взад-вперед по городу с опломбом исключительности. Только без юношеского задора это превращается в жалкое зрелище. В качестве живой иллюстрации в нашем городе жил знаменитый афорист (не путать с аферистом, этот производил короткие фразы) Аркадий Давидович. Он жил в покосившейся избушке, ходил в футболке со своим лицом, подкладывал свои книги в местном книжном на видные места, надеясь, что их кто-то купит. Люди к нему относились снисходительно, как к юродивому. Давным-давно, я брал у него интервью, сейчас скрыто но по ссылке можно посмотреть. Он там как мюнхгаузен рассказывает невероятные истории, о том как спал с мэрилин монро и тп. На мой взгляд, это конечный итог неинтегрированного пуэра. Представь, тебе за 70, ты потерял весь свой потенциал, даже не попытавшись адаптироваться под актуальную действительность (ну какие афоризмы, ёлки-палки). Ходишь по выставкам, хватаешь студенток за руки и втираешь им какую-то дичь. Жизнь прошла мимо, пока ты дрочил на свою уникальность.

Последний ролик активно обсуждают, подумал можно уточнить детали, ответить на вопросы вдумчивых зрителей. Дружище, я ведь не призываю бросить все грандиозные планы и жить как мыш. Я просто говорю, поймите причины, чтобы различить «что я хочу» и «что мне на самом деле нужно». Когда мы поймем свои потребности, проработаем свою тень, травму, невроз, мы станем супер ровными чуваками. На которых смотришь и думаешь, да вот это целостный, с ним хоть в огонь гореть, хоть в поле срать, везде радостно. И тогда невротичное судорожное хотение «из нужды» превратится в мощное зрелое созидание «из полноты». Тогда внешняя мотивация (кому-то что-то доказать, чтоб все телки полюбовались и кусал логти отчим-гнида) заменится внутренней (помочь кому-то, построить толковое, вылечить, произвести дар). На этом топливе ты высоко взлетишь. Но главное не возгордись! Гордыня - любимая игрушка дьявола Вы также можете что-то спросить, постараюсь ответить, но лучше на ютубе, так мы заодно и видео продвинем, пусть увидит больше людей.

Как думаете, что он будет делать?

«Люди хотят, чтобы их любили. Если это не удаётся, они хотят, чтобы ими восхищались. Если это не удаётся, они хотят, чтобы их боялись. Если это не удаётся, они хотят, чтобы их ненавидели. Лучше быть ненавидимым, чем игнорируемым» Эту фразу кому только не приписывали, и Шопенгауэру, и Макиавелли, но на самом деле она принадлежит шведскому писателю Сёденбергу и она как нельзя лучше описывает неистовое желание некоторых людей быть замеченными. В новом видео мы поговорим о величии, надо ли к нему стремиться или ну его. Смотреть на ютюбе Смотреть в вк

Как понять, что в себе нужно менять, а что принимать? Если я недоволен собой, мне стоит пытаться измениться или научиться принимать себя? Ладно, объясню кое-что очень просто. Принятие себя не имеет ничего общего с отсутствием изменений. В какой момент общество решило, что если ты что-то принял, так оно и останется навсегда? Вот в чем самая большая проблема. Понимаете? Людей приучили думать, что принятие себя означает бездействие. И это вызывает кучу проблем. Как там: «Если ты не можешь принять меня в худшем проявлении, ты не заслуживаешь меня в лучшем. Поэтому я половину времени буду вести себя как е*блан. Это ты виноват, что не можешь меня принять. Мне не нужно меняться. Ты не заслуживаешь моих лучших качеств, если не готов терпеть то дерьмо, которое я кладу тебе в рот два раза в неделю». С какого перепугу мы решили, что принятие означает, что они не должны меняться? Потому что, по моему опыту, настоящие изменения начинаются именно с принятия. Я психолог. Иногда я работаю с зависимыми. Приходят два типа людей: Первый: «Я зависим от алкоголя. У меня проблема». Когда кто-то приходит и принимает, что у него есть проблема, неужели я говорю ему: «Молодец, ты принял проблему, а теперь не меняйся вообще, раз принятие значит, что ничего не нужно делать. Иди и пей дальше, братан. Ты алкоголик, так что продолжай пить, прими это, и это принесет тебе покой, осознанность и всю эту фигню»? Нет. А затем приходит второй тип: «У меня нет проблемы». Кто из них изменится? Принятие — это первый шаг к изменению. Прими, где ты находишься, а затем сделай что-нибудь с этим. Эти две вещи идут рука об руку. Когда кто-то приходит и говорит: «Александр, я алкоголик», я отвечаю: «Отлично, теперь мы знаем проблему. Давай исправлять её». А для того, кто говорит: «У меня нет проблемы», — менять нечего, он и так идеален). Как узнать, что принимать, а что менять? Ответ — всё. Принимайте каждый свой аспект. А затем — меняйте. Почему я делаю упор на этом? Многие застревают в попытках переписать историю. «Если бы я сделал то, если бы сделал это…» - Всё это совершенно бесполезно, потому что та хрень уже случилась. Нет никаких «если». Реальность такова. Прими это. А потом люди спрашивают: «А как же самобичевание, вина, стыд?» Да, прорабатывайте это. Для этого я делаю свою работу. Но поймите: это не ваша вина, что вы ошибались раньше. Ты сегодняшний - это не тот же ты, который был год назад. Это странно, правда? Можешь корить себя за то, что сделал. А можешь принять, что просто ошибался. А затем - меняться. В каком-то смысле, ты сегодняшний и ты, ошибшийся, совершенно разные люди. Если сложно самому разобраться, можно поработать со мной на сессии или воспользоваться программой по теневой работе

В одной притче отец отправил сына с карманными часами в три места: ювелирный, ломбард и музей. В ювелирном за часы предлагают пятьсот долларов, ломбард оценивает их в десять из-за поношенного вида, а музей называет цену в полмиллиона, потому что узнают редкий исторический экземпляр. Вывод, который предлагается сделать из этой истории: нужно найти место, где тебя оценят по достоинству. На самом деле это ловушка, способная незаметно направить жизнь по бесплодному пути. Ошибка притчи в допущении, что высокая ценность уже находится внутри предмета или человека в готовом виде, и задача сводится лишь к поиску правильных дверей. Часы из истории действительно были редкостью, созданной когда-то мастером и прошедшей сквозь время. Однако большинство людей, которые примеряют эту метафору на себя, носят совсем другие часы. Их ценность не является скрытым сокровищем. Это приводит к тому, вера в существование идеальной среды для уже имеющихся качеств начинает подменять собой работу по развитию этих качеств. Человек перестаёт задаваться вопросом, из какого материала сделаны его внутренние «часы», и сосредотачивается исключительно на перемене мест. Это буквально тот самый «внешний локус контроля», так свойственный пуэрам. В отношениях он порождает фантазию о безусловном принятии. Инфантильный человек верит, что где-то существует партнёр, который одарит его огромной любовью именно за тот набор черт, который у него есть сейчас: за вспыльчивость, лень, душевную незрелость, нежелание вникать в чужие потребности. Такая вера обесценивает любые текущие связи, потому что они всегда проигрывают воображаемому идеалу абсолютного принятия. Вместо того чтобы разглядеть в трещинах своих отношений отражение собственных несовершенств и начать кропотливо их устранять, пуэр просто делает вывод, что ему попались очередные «ломбарды» не способные разглядеть его музейную суть. Он продолжает ждать и перебирать варианты. Похожий механизм работает в сфере труда и достижений. Если работодатели предлагают скромную плату, всегда можно утешить себя мыслью, что настоящий «музей» ещё впереди. Такая мысль успокаивает инфантильного человека, снимает тревогу, но одновременно усыпляет побуждение становиться тем специалистом, чьи навыки действительно являются редкостью. Настоящая редкая компетенция обладает узнаваемой структурой: она состоит из глубоких знаний, пересекающихся на неожиданный манер, из опыта решения нетривиальных задач и из способности создавать ощутимую пользу в условиях неопределённости. Такая ценность создаётся долгими часами осознанной практики и рефлексии, а не обнаруживается в себе как готовый клад при переезде в другой город или компанию. Среда имеет значение, но её роль становится понятной только при рассмотрении правильной последовательности. Сначала человек сам создаёт в себе ту сложную внутреннюю структуру, которая представляет редкость. Он шаг за шагом формирует из себя артефакт, обладаюший весом. Только после этого встаёт задача найти контекст, в котором эта сложность может быть увидена и использована. Музей в притче оценил часы не потому, что был щедрее ломбарда, а потому, что его сотрудники обладали иной системой распознавания. Они видели историю производства, ремесленную школу, материал, эпоху. Точно так же в жизни: существуют сообщества, профессиональные круги и личные союзы, где способны различить тонкие грани опыта и глубину проработки. Но если внутреннего содержания нет, никакая среда его не разглядит, потому что разглядывать будет нечего. Простые, серийные «часы» в музей не попадают. Если сложно самому разобраться, можно поработать со мной на сессии или воспользоваться программой от облаков к делу.

«Ад — это другие». Как вы понимаете эту фразу Сартра? Самая популярная интерпретация звучит примерно так: «Люди невыносимы, раздражающе тупы, мешают жить. Хочешь покоя — держись от них подальше». И в этой интерпретации есть своя бытовая правда. Действительно, иногда некоторых присутствие — пытка. Но Сартр имел кое-что пострашнее. Кошмар, который похуже переполненного автобуса: момент, когда вы начинаете видеть себя только чужими глазами. Глазами тех, кто вас однажды осудил. Поговорим про страх проявленности и осуждения. Смотреть на ютюбе Смотреть в вк

Ключ к усердной работе Возьмём крыс, точнее, печально известные эксперименты, в которых они впадают в депрессию и обездвиженность. Крысу помещают в ведро с водой, где чуть ниже поверхности есть небольшой столбик, на который можно встать. Крыса плавает вокруг в панике, и когда находит столбик, цепляется за него и успокаивается. Затем, когда мы пытаемся измерить состояние выученной беспомощности у крыс, мы убираем столбик и снова бросаем крысу в воду. Крыса плавает, ищет столбик, ищет, ищет, не находит и в конце концов сдаётся. Интересно то, что она сдаётся. У неё ещё есть энергия, чтобы продолжать плавать, но ментально она уже не верит в успех мероприятия. Вот ключевой момент, который нужно понять из этого принципа: если вы находитесь в жизни, которая зашла в тупик, ваш мозг не будет давать вам энергию, чтобы из него выбраться. В этом и суть понятия "сдаться". Когда всё кончено, когда вы понимаете (например, вы опоздали на свой рейс. Бежать к воротам ещё можно, но посадка уже завершена. Вы идёте шагом, потому что знаете - самолет улетел). Как только вы осознаёте, что в том, что вы делаете, нет смысла — мозг сдаётся. Он снижает вашу мотивацию. Вы ложитесь кверху лапками. Поэтому единственный надёжный способ заставить кого‑то (или себя) делать трудное — превратить это в ступеньку к желанной цели. Мы используем это всё время: "Съешь свои овощи — тогда получишь десерт", "Убери в комнате — тогда посмотришь Наруто" Если сложно самому разобраться, можно поработать со мной на сессии или воспользоваться программой от облаков к делу.