Брошка Наебуллиной

Отчетность есть. А риск видно? На ПМЭФ-2026 Управляющий директор по корпоративному развитию Группы РОСНАНО Светлана Меркушина задала действительно важный вопрос: насколько текущие требования к отчетности помогают видеть реальные риски компаний? В качестве примера она привела опыт РОСНАНО, когда долговая нагрузка оставалась незамеченной для этих стандартов, при этом на погашение и обслуживание накопленного долга было направлено 440 млрд рублей. МСФО - один из ключевых международных языков финансовой отчетности. По данным IFRS Foundation, компании более чем в 140 юрисдикциях обязаны применять эти стандарты. В России МСФО используются для консолидированной отчетности с 2012 года по 208-ФЗ: их применяют публичные компании, банки, страховщики, НПФ, управляющие компании, клиринговые организации и часть компаний с госучастием. Но важный нюанс состоит в том, что стандартная отчетность не (всегда) работает превентивно. Показательный пример - OR Group («Обувь России»), первый публичный ретейлер обувного сегмента на Московской бирже. В 2017 году компания привлекла на IPO около 6,1 млрд руб., а в отчетности по МСФО за 2020 год показывала 10,8 млрд руб. выручки, 563 млн руб. чистой прибыли. Но уже по итогам 2021 года EBITDA стала -3,65 млрд руб., а убыток до налогообложения составил 5,2 млрд руб. В феврале 2022 года компания допустила дефолт по облигациям, не справившись с обязательствами более чем на 500 млн руб. В мае 2023 года Мосбиржа прекратила торги, в 2025 году OR Group была признана банкротом, а требования кредиторов превысили 8,3 млрд руб. (!) Таким образом, формально корректная отчетность может не дать государству, регулятору и рынку достаточно ранний сигнал о системном риске, если рассматривать только уже зафиксированные показатели. Для России этот вопрос особенно важен из-за структуры экономики. У реального сектора, технологических проектов и институтов развития риски часто живут не только в балансе. Они находятся в сроках НИОКР, импортозависимости от компонентов и оборудования, доступе к кадрам, длинном цикле коммерциализации, интеллектуальной собственности, долговой нагрузке и способности проекта выйти на промышленный масштаб. Актив может быть отражен корректно. Но главный вопрос другой: сможет ли он реально генерировать выручку через 3-5 лет? Поэтому в брифе РОСНАНО акцент сделан не на споре со стандартами, а на их применимости. Там, где международная практика выполняет задачи сопоставимости и прозрачности, ее нужно использовать. Там, где требуется большая детализация - необходимы дополнительные учетные и надзорные механизмы. Было предложено реализовать 3 шага. 1. Оценить, где МСФО действительно помогают объективно отражать финансовое положение, а где не позволяют своевременно выявлять системные риски. 2. Развивать Федеральные стандарты бухгалтерского учета (или ФСБУ) с учетом национальных особенностей регулирования, особенно для высокотехнологичного и венчурного финансирования. У банка, завода, IT-платформы и института развития разные горизонты окупаемости и разные точки риска. 3. Переходить к предиктивному контролю: использовать интеллектуальные системы анализа данных, риск-индикаторы и надзорные модели, которые отвечают не только на вопрос «что уже произошло?», но и на вопрос «с какими рисками мы столкнемся через год или два?». Причем проблема не только в стандартах отчетности, но и в сертификации. После приостановки работы ACCA в России профессиональная сертификация стала для бизнеса сложнее: аудиторов приходится направлять на экзамены в страны СНГ, Турцию, ОАЭ и пр. Для сложной экономики уже недостаточно отчетности, которая аккуратно фиксирует прошлое. Нужна система, которая помогает управлять рисками до того, как они стали управленческим кризисом. Это и есть разумная конвергенция: использовать международный опыт там, где он эффективен, и адаптировать регулирование под реальные задачи государства, институтов развития и реального сектора. @naebrosh

Долги по зарплате за 4 минуты Не знаем, заметили ли вы, но 27-28 мая по лентам разошлась новость о «рекордной» задолженности по зарплатам в России. По данным Росстата, на конец апреля просроченная задолженность составила 2,8799 млрд руб. За месяц она выросла на 750,3 млн руб., или на 35,2%, а год к году - на 1,398 млрд, или на 94,3%. Звучит страшно. Особенно если написать только абсолютную цифру: почти 3 млрд рублей долгов, максимум с декабря 2019 года. Причем потом новость начала исчезать из крупных СМИ. И вот тут начинается самое интересное. С одной стороны, удаление новости выглядит странно: если показатель незначительный, зачем его прятать? С другой - сама подача «рекордных долгов» без масштаба экономики тоже выглядит как манипуляция. Фонд оплаты труда в России можно оценивать примерно в 100 трлн рублей в год, то есть около 8,3 трлн рублей в месяц. Теперь делим: 2,8799 млрд / 8,333 трлн = 0,03456% То есть вся просроченная задолженность по зарплате составляет около 35 тысячных процента от месячной зарплатной массы по стране. Если перевести это в рабочее время, получится примерно 3-4 минуты среднего рабочего месяца. Не неделя зарплаты, не день и даже не час. Да, для конкретных работников это реальная проблема. По данным Росстата, зарплату вовремя не получили около 19 тыс. человек. Если разделить долг на них, получится примерно 151,6 тыс. рублей на человека. Но для макроэкономики это не сигнал об обрушении рынка труда. Это очень малая величина, которую может сдвинуть ситуация буквально на нескольких крупных предприятиях. Структура долга это подтверждает. Из общей суммы 2,092 млрд руб. возникли из-за отсутствия у организаций собственных средств. Ещё 787,6 млн руб. из-за несвоевременного получения денег из бюджетов всех уровней. Основные отрасли: энергетика, строительство и обрабатывающие производства. Также любопытно, что наибольшие долги зафиксированы в Дальневосточном (37%) и Южном (23%) федеральных округах. То есть речь скорее о локальных кассовых разрывах в отдельных предприятиях и бюджетных цепочках, но не общий макроэкономический сбой. Поэтому здесь плохо выглядят обе стороны. Одни делают вид, что новости нет. Другие делают вид, что это критическая проблема. А корректная подача должна звучать так: «Просроченная задолженность по зарплате выросла до 2,9 млрд руб., или примерно 0,035% месячного фонда оплаты труда. Это максимум с декабря 2019 года, но в масштабах экономики показатель остается крайне малым». Вот это уже информация. Потому что 2,9 млрд рублей звучат внушительно... до тех пор, пока не узнаешь, что вся страна зарабатывает эту сумму примерно за 4 минуты. А «рекордные долги по зарплатам» без отражения относительных показателей - просто игра на размере числа. @naebrosh

Якорь vs ИИ Самая любопытная новость недели с Ближнего Востока - Иран нашел новый способ давления: не танкеры, не уран, не ракеты, а подводные кабели связи. Сейчас через подводные кабели проходит около 95-99% международного обмена данными. Вокруг Ормузского пролива пролегают минимум 7 таких кабелей, а всего один сбой в Красном море в 2025 году уже оценивали примерно в $3,5 млрд ущерба. Все уже знают, что Ормуз - это нефтяное горлышко: через него проходит около 20 млн баррелей нефти в день, примерно 1/5 мировой торговли сжиженным природным газом, до 30% международной торговли удобрениями, а во время обострений движение танкеров может падать более чем на 90%. Но теперь выясняется, что Ормуз - это еще и горлышко для банков, бирж, государственных услуг, связи и всей красивой сказки про ИИ. Страны Персидского залива, в том числе ОАЭ и Саудовская Аравия, активно инвестируют миллиарды долларов в цифровую инфраструктуру и ИИ, чтобы диверсифицировать свою экономику и снизить зависимость от нефти. В ОАЭ строят вычислительный городок мощностью 5 ГВт (полная мощность Запорожской АЭС 6ГВт, а крупнейший действующий ИИ-кластер в мире, Colossus xAI в Мемфисе, потребляет около 300 МВт) на площади около 26 квадратных километров. Первая очередь должна заработать в 2026 году; ее мощность заявлена на 200 МВт, а внутри может быть около 100 000 микросхем Nvidia. Государственная компания Саудовской Аравии Humain обсуждает строительство ЦОДов на $5,3 млрд. Цель - получить 2 ГВт вычислительной мощности, и это только примерно 1/3 плана к 2034 году. Но важно понимать, что для этих вычислительных мощностей необходимы оптоволоконнные кабели... и они имеют свойство ломаться. В среднем ежегодно происходит около 200 повреждений в мире, почти 4 в неделю. Примерно 2/3 из них из-за рыболовных судов и якорей. Но когда такой якорь оказывается рядом с Ормузом и американскими ЦОД, скучная авария внезапно превращается в геополитический скандал. Почему же так? В регионе проходят важнейшие линии для стран Персидского залива AAE-1 (Азия - Африка - Европа), FALCON (соединяет Индию со странами Персидского залива) и Gulf Bridge International (Европа - Африка - Индия) и пр. - всего 7 кабелей. И вот где Иран реально может давить - ремонт и обслуживание. Ремонтному судну нужно получить разрешение зайти в нужные воды, найти место повреждения и стоять почти неподвижно, пока кабель поднимают, чинят и кладут обратно. В мирное время это скучная работа инженеров. Кабель можно порвать якорем за 1 минуту, а чинить потом 5-15 дней в хороших условиях и 3-8 недель в реальности. А в Ормузе с дронами, катерами, минами время ремонта увеличивается кратно. TeleGeography пишет, что в Заливе ремонтом занимается e-Marine из ОАЭ, у нее 5 судов. Но если Ормуз закрыт, чинить кабели внутри Залива фактически может только одно судно. Причем Иран может официально сослаться на статью 34 Конвенции ООН по морскому праву 1982 года, вспомнить про кабели и сказать крупным технологическим компаниям: "Здравствуйте, ваши данные проходят через нас и наше спокойствие". Забавно, что в XXI веке технологическая империя может стоить $5 млрд, потреблять 5 ГВт, закупать 100 000 микросхем и все равно зависеть от "1 якоря". @naebrosh

Оговорка "по-японски". Как зависимость от энергоресурсов заставляет союзников делать исключения на покупку российской нефти и СПГ? В начале мая вторая по величине нефтеперерабатывающая компания Японии Idemitsu купила партию российской нефти с Сахалина. В компании объяснили, что сделали это по запросу (!) японского Управления природных ресурсов и энергетики, чтобы обеспечить стабильные поставки нефтепродуктов. Idemitsu также заявила, что на нефть сорта Sakhalin Blend для Японии сейчас не распространяются санкции (иронично, ведь они в мае 2022 года категорично говорили, что никогда не будут покупать российскую нефть). "Сахалин-2" это крупный нефтегазовый проект, в рамках которого разрабатываются месторождения у острова Сахалин в Охотском море. Газ и нефть идут по трубопроводам через остров к комплексу Пригородное, где находится завод СПГ и нефтяной экспортный терминал. После 2022 года оператором стала российская Sakhalin Energy LLC. Контроль у Газпрома: около 77,5%. Но японцы тоже остались внутри проекта: Mitsui держит 12,5%, Mitsubishi 10%. То есть это российский проект, но с японским участием и долгими японскими контрактами. Однако главная продукция "Сахалина-2" не нефть, а СПГ. Завод построен на 9,6 млн т СПГ в год. Для Японии, которая практически на 100% импортозависима от энергетических ресурсов, это критически важно: около 9% ее импорта СПГ идет именно с "Сахалин-2". А нефть Sakhalin Blend - побочный продукт, который необходимо вывозить, чтобы поддерживать производство СПГ. Отсюда и исключение - ЕС и США разрешают и каждый год продлевают разрешения на операции с нефтью и СПГ "Сахалина-2". В этот раз разрешение действует до 18 июня 2026 года, если эта нефть идёт только в Японию. Конечно, мы все понимаем, что 95% своей нефти Япония импортировала с Ближнего Востока (кстати, уже 25 мая писали о том, что страна решила принять дополнительный бюджет на $19 млрд для того, чтобы справиться с экономической ситуацией). И жаль, конечно, что их союзники перекрыли доступ к ресурсам. Россия, как видим, опять спасает энергобезопасность партнеров США. Хорошо, что хоть по рыночным ценам. Но согласитесь, что на фоне санкций к "Арктик СПГ-2" это выглядит как двойные стандарты? P.S. Япония планирует 26-27 мая направить в Россию экономическую делегацию, в которой примут участие Mitsui и Mitsubishi для того, чтобы проработать возобновление работы японского бизнеса в РФ. И в то же время генеральный секретарь кабинета министров Японии Минору Кихара говорит, что Правительство Японии "продолжает санкции в отношении России, но продолжит надлежащим образом поддерживать японские компании, которые работают в России".

Инфляция почти остановилась, но легче от этого не стало Весной в России случилась странная вещь. Цены почти перестали расти, но ощущение дороговизны никуда не делось. В апреле инфляция составила 0,14%, в первой половине мая – 0,04%, а за две майские недели Росстат даже дважды фиксировал символическое снижение цен. Для весны это почти аномалия, потому что такие цифры обычно бывают летом, когда сезонно дешевеют овощи и фрукты. Сейчас же замедление произошло не в «спокойный» сезон, а на фоне совсем другой экономической ситуации. Главный смысл этой аномалии в том, что инфляция затормозила не из-за улучшения экономики, а из-за ее охлаждения. Доходы граждан перестали расти прежними темпами, у части людей они уже сокращаются, рубль заметно укрепился, импорт стал доступнее, а конкуренция на внутреннем рынке усилилась. В мае доллар в среднем стоил 73,9 рубля против 80,2 годом ранее, а товарный импорт в первом квартале 2026 года вырос примерно на 6,3–10% в зависимости от метода оценки. Когда импорт становится дешевле, а спрос слабее, цены перестают разгоняться так, как раньше. У этого замедления есть и еще одна причина, о которой меньше говорят вслух. Высокая ключевая ставка уже давно сдерживает потребительское кредитование, а значит, бьет по спросу не напрямую, а через возможность тратить. С июля 2025 года прирост потребительских кредитов в годовом выражении ушел в отрицательную зону, и это сразу отразилось на поведении людей. В первом квартале реальные располагаемые доходы выросли всего на 1,5%, хотя по итогам 2025 года было 7,5%. Потребительские настроения тоже быстро просели, а индекс ожиданий в апреле опустился к уровням конца 2022 года. Парадокс в том, что население этому замедлению все равно не верит. Оценки наблюдаемой инфляции у людей остаются высокими, а инфляционные ожидания почти не снижаются. В мае респонденты оценивали наблюдаемую инфляцию в 15,1%, хотя фактический рост цен по Росстату за тот же период был уже около 5,5%. Разрыв между тем, что происходит в статистике, и тем, что люди чувствуют в магазине, стал очень большим. Для большей части людей инфляция живет не в отчете, а в чеке, и поэтому замедление на бумаге не превращается автоматически в ощущение облегчения. К этому добавляется еще один источник недоверия. Бюджетные расходы продолжают быстро расти, дефицит в апреле достиг 1,3 трлн рублей, а денежная масса тоже растет быстрее прогноза. Получается противоречивая конструкция: с одной стороны, ставка душит спрос и давит на цены, с другой – бюджет и деньги продолжают подталкивать инфляцию вверх. Поэтому нынешнее замедление выглядит не как новая норма, а как временная пауза, в которую мало кто готов поверить. На деле это похоже не на победу над инфляцией, а на смену фазы. Пузырь роста 2023–2025 годов сдулся, гражданская часть экономики сокращается, доходы теряют темп, а привычная модель потребления начинает ломаться. Формально цены растут медленнее. По ощущениям жить легче не стало. @naebrosh

Неравенство доходов среди населения вернулось к уровню 2007 г. В России сложился негативный статистический парадокс: бедность снижается, реальные доходы растут, зарплаты индексируются, но неравенство при этом выходит на максимум за 18 лет. Коэффициент Джини в 2025 г. достиг 0,422, что соответствует уровню 2007 г. Чем ближе показатель к 0, тем равномернее распределены доходы, а чем ближе к 1, тем сильнее расслоение. Получается, что проблема не в сокращении общего объема денег в экономике, а в том, что новый доход распределяется между группами населения неравномерно. На первый взгляд картина выглядит достаточно устойчиво. Реальные располагаемые доходы населения в 2025 г. выросли на 7,4%, денежные доходы составили 131,2 трлн руб., или 74,8 тыс. руб. на человека в месяц. Уровень бедности снизился до исторического минимума, 6,7%. Однако снижение бедности не означает автоматического снижения неравенства, потому что часть людей действительно выходит из самой уязвимой зоны, тогда как верхние группы с высоким доходом растут быстрее. Распределение доходов показывает этот разрыв более наглядно. На 10% самых обеспеченных россиян в 2025 г. пришлось 30,8% всех денежных доходов, а на 10% наименее обеспеченных только 2%. Коэффициент фондов, который показывает, во сколько раз доходы верхних 10% больше доходов нижних 10%, поднялся до значения 15,8 раз. Если смотреть шире, верхние 20% населения получили 47,6% всех доходов. Основной разрыв возникает не из-за резкого обеднения нижних групп, а из-за того, что более богатая часть населения заметно быстрее наращивает доход. Важным фактором стала высокая ставка и накопления. Для человека без финансовой подушки высокая ставка означает дорогую ипотеку, дорогой кредит, отложенную покупку машины и осторожность в принятие финансовых решений, тогда как для человека с капиталом она дает почти безрисковый доход. В 2025 г. рост депозитного рынка во многом обеспечивали не новые деньги, а начисленные проценты: проценты дали +15,5% прироста, приток нового капитала составил всего +0,4%. В итоге экономика становится более неоднородной, даже если отдельные показатели выглядят лучше. Государство действительно снижает бедность, и это важный результат, но параллельно растет расстояние между теми, кто живет в основном на зарплату, и теми, у кого уже есть активы, вклады или недвижимость. Для одних рост доходов выражается в процентах по депозитам, премиях и капитализации накоплений, для других в попытке не отстать от цен и сохранить привычный уровень потребления. @naebrosh

Крупнейшие мировые нефтяные компании возвращаются к разведке в арктической части Аляски. ExxonMobil, Shell и Repsol вошли в число компаний, предложивших рекордные 163 млн долларов за аренду участков в Национальном нефтяном резерве Аляски, пишет Financial Times. По оценкам Геологической службы США, в регионе может находиться до 8,8 млрд барр. нефти. А по прогнозу Wood Mackenzie, добыча нефти на Аляске к 2030 году вырастет почти до 750 тыс. барр. в сутки по сравнению с 475 тыс. барр. в 2024 году. Такой рост добычи — следствие роста инвестиций нефтяных компаний в штате: в 2025 году они выросли до максимума за десять лет — до 5 млрд долларов против 4,1 млрд годом ранее. Итак, глобальная арктическая гонка началась. Лидируют, как ни странно, российские «Роснефть», «Газпром» и НОВАТЭК: у них накоплен опыт работы в мерзлоте, ледовой навигации и понимание того, как устроены Север. Но самое важное — сформирована инфраструктура: энергетика, трубопроводы, порты, ледоколы, суда арктического класса, школа ледоведения и прочие важные элементы хозяйствования и логистики в северных широтах. У американских и европейских коллег опыта работы в Арктике значительно меньше и часто он печальный: Возвращение Shell и ExxonMobil к разведке на Аляске стало неожиданностью для отрасли: в 2015 году Shell свернула работы после провальной кампании стоимостью 7 млрд долларов и многолетнего давления экологов. Глава Shell Ваэль Саван заявил, что теперь речь идет о «совершенно другой части Аляски» — наземной добыче в «хорошо изученном бассейне», а не о сложных шельфовых проектах, «где у нас раньше были проблемы». Но у западных нефтяников все неплохо с технологиями и деньгами. Впрочем, до российского уровня развития инфраструктуры (освоения) им требуются десятилетия. Тем не менее, пока среди новых арктических инвесторов царит юношеский задор: «Аляска — это фантастическая возможность. Изменение тенденции по снижению добычи нефти в штате Аляска поможет увеличить поставки нефти в Тихоокеанский регион в важный момент», — сказал руководитель отдела разведки и добычи Repsol Франсиско Геа. Но важно в новом походе на Север то, что арктическая нефть не может быть дешевой. Себестоимость ее добычи в Штатах заведомо будет выше шельфовой нефти Мексиканского залива (освоение которого в 80-е и застопорило освоение нефти Аляски) и сланцевой нефти. Говоря иначе, американские нефтяники, идущие на Аляску, голосуют долларом за то, что нынешний уровень нефтяных цен сохранится надолго.

Банковский кризис уже сидит в балансах, просто его пока не видно Российская банковская система уже прошла порог, после которого кризис перестает быть гипотезой, поскольку системный банковский кризис начинается, когда доля проблемных активов превышает 10%, также есть и более жесткая планка для стабилизации ситуации – либо реструктурировать или национализировать более 10% банков, либо влить поддержку на сумму свыше 2% ВВП. В начале 2026 года, проблемные активы уже перевалили за этот порог, а объем просроченных займов достиг 2,3 трлн руб. При этом часть плохих долгов просто уводится в реструктуризации: за 2022–2025 годы банки пересмотрели около 2,4 трлн руб. кредитов домохозяйств, а к концу третьего квартала 2025 года были реструктурированы примерно 20% кредитов малому и среднему бизнесу. На поверхности сектор при этом выглядит вполне живым, и именно это создает иллюзию устойчивости. Банк России ожидает, что в 2026 году банки заработают 3,3–3,5 трлн руб. после 3,5 трлн руб. прибыли в 2025 году. Но мартовская прибыль в 448 млрд руб. была, по оценке ЦБ, в значительной степени обеспечена неоперационными, волатильными доходами. То есть прибыль есть, но ее качество уже не выглядит как прочная база на годы вперед, особенно если учесть, что в феврале и марте кредитование росло сдержанно, а в рознице даже проседало: корпоративный портфель в феврале прибавил лишь 0,6%, в марте 0,4%, ипотека в марте выросла только на 0,3%, а потребительский портфель в феврале вообще сократился на 0,7%. Самая заметная поломка уже видна в розничном кредитовании, где доля проблемных необеспеченных потребительских кредитов к 1 октября 2025 года выросла до 12,9% против 7,9% годом ранее (по данным Банка России). При этом банки накопили макропруденциальный буфер в 827 млрд руб., или 6,5% потребительского портфеля, а позже ЦБ указывал уже на буфер в 7,6%. Это означает, что система пока держит удар не потому, что риски исчезли, а потому, что под них заранее был создан запас. Одновременно ЦБ зафиксировал, что доля новых необеспеченных кредитов заемщикам с долговой нагрузкой выше 50% резко снизилась – с 60% во втором квартале 2023 года до 26% в четвертом квартале 2024-го, а в третьем квартале 2025-го доля таких выдач упала до 19%. Корпоративный сегмент пока выглядит спокойнее только на бумаге, ведь в четвертом квартале 2025 года корпоративное кредитование выросло на 5%, а по итогам года – на 11,8%, но дальше прогноз уже заметно скромнее: на 2026 год ожидается рост корпоративного портфеля всего на 7–12%, ипотечного – на 6–11%, а необеспеченного потребкредита – на 4–9%. Это не цифры перегрева, а цифры замедления. При этом средства юридических лиц в банках в марте упали на 3,3%, а средства населения – почти не изменились, снизившись на 0,01%, то есть и пассивная база становится менее комфортной, и банкам все сложнее опираться на прежний запас ликвидности. Если смотреть шире, то банковская система остается очень крупной частью экономики, а значит, даже «тихий» рост плохих долгов быстро превращается в проблему для всего остального. В России действует 305 банков, а размер банковских активов составляет примерно 90% ВВП. Более половины активов – это кредиты, причем около двух третей из них корпоративные и примерно треть розничные. Это и есть причина, по которой такие цифры нельзя списывать на бухгалтерскую погрешность: когда плохеет качество активов, банки начинают осторожнее давать деньги, экономика замедляется, а реструктуризации просто растягивают проблему во времени. Сейчас банковский кризис выглядит не как обвал, а как накопление напряжения внутри системы, где проблемные кредиты уже измеряются триллионами, прибыль держится на волатильных доходах, а стабилизация все больше зависит от реструктуризаций и ресурсов государства. @naebrosh

ИИ-бум распределяет выгоду неравномерно. Ч2 Помимо истории с доменом, ИИ-бум формирует и другие источники дохода. Если Ангилья получает ренту от удачного домена .ai, то Кения зарабатывает на куда менее заметной части этой экономики – разметке данных, модерации, транскрибации и проверке ответов. Здесь речь уже не о цифровом активе, а о трудовой инфраструктуре, без которой большие модели просто не будут работать нормально. Кения показывает более приземленный эффект того же бума. Это не главный BPO-рынок Африки, но один из заметных хабов Восточной Африки. В 2025 году рынок глобальных бизнес-услуг в стране оценивался примерно в $700 млн, из которых около 40%, то есть примерно $270 млн, приходилось на аутсорсинг. В AI-цепочке страна специализируется не на разработке моделей, а на разметке данных, модерации, транскрибации, очистке данных, проверке и ранжировании ответов. Именно этот сегмент сейчас растет быстрее всего. В Африке услуги по обработке и разметке данных считаются самым быстрорастущим направлением, а среднегодовой рост в ближайшие 5 лет оценивается в 37%. У Кении здесь есть несколько преимуществ одновременно: англоязычная молодая рабочая сила, Найроби как цифровой хаб, более низкая стоимость труда, уже работающие аутсорсинг-операторы и хорошая связность, включая 6 подводных кабелей. Но модель остается уязвимой, ведь добавленная стоимость уходит глобальным платформам и подрядчикам, а занятость зависит от контрактов Big Tech. В 2026 году Sama в Найроби объявила об увольнении 1 108 сотрудников после прекращения контракта с Meta, и это очень наглядно показало, насколько такая занятость зависит от внешнего заказчика. Здесь нет ренты, как у Ангильи, есть только работа – массовая, сравнительно недорогая и при этом легко заменяемая. В итоге Ангилья и Кения показывают два разных, но одинаково важных эффекта AI-бума. Ангилья получает бюджетную ренту от цифрового актива, который стал символом всего рынка искусственного интеллекта. Кения зарабатывает на невидимой трудовой части этой экономики, на данных, разметке и проверке моделей. В обоих случаях страны не являются центрами разработки ИИ, но уже встроены в его экономику. @naebrosh

ИИ-бум распределяет выгоду неравномерно. Ч1 ИИ-бум влияет на экономики стран не только через модели, чипы и дата-центры, на его периферии тоже появляется деньги, но уже через цифровую ренту, доменные имена, аутсорсинг и разметку данных. Самый необычный пример здесь – Ангилья, крошечная британская территория в Карибском бассейне с населением около 16 тыс. человек. У нее нет собственной AI-индустрии, зато есть домен .ai, который в 1990-х достался ей как национальный домен верхнего уровня, а после запуска ChatGPT превратился в глобальный коммерческий актив. Масштаб эффекта оказался совсем не символическим. По данным МВФ, число зарегистрированных .ai-доменов выросло с 144 тыс. в 2022 году до 354 тыс. в 2023 году. В том же 2023 году это принесло Ангилье около $32 млн, то есть чуть больше 20% всех доходов правительства. До AI-бума эта статья давала около 5% бюджетных доходов. Для экономики, где туризм формирует примерно 37% ВВП, такой источник стал не просто приятной добавкой, а настоящей подушкой безопасности. К 2025 году история уже вышла на другой масштаб. По данным Anguilla Focus со ссылкой на Минфин, доходы от .ai-регистраций достигли $85,3 млн. Это более чем в 2 раза выше уровня 2024 года и почти в 3 раза выше уровня 2023 года. В течение 2025 года ежемесячные поступления росли с $3,6 млн в январе до $8 млн в апреле, а затем в основном держались в диапазоне $7,4–8 млн в месяц. К январю 2026 года число зарегистрированных .ai-доменов превысило 1 млн. Модель монетизации при этом предельно простая. AI-компании, стартапы, инвесторы и сервисы покупают .ai-домены как знак принадлежности к рынку искусственного интеллекта. Стандартная регистрация стоит около $140 на 2 года, а уровень продлений оценивается примерно в 90%. То есть деньги приходят не только от новых регистраций, но и от постоянного продления уже купленных адресов. Плюс есть вторичный рынок, где короткие и удачные .ai-домены продаются как цифровая недвижимость, а просроченные адреса уходят на аукционах за десятки тысяч долларов. Эти деньги уже прямо встроены в бюджет. В проекте бюджета Ангильи на 2026 год крупнейшей статьей неналоговых доходов обозначена продажа товаров и услуг с прогнозом $112,2 млн, и туда прямо включены поступления от домена .ai. Правительство называет его ключевым национальным активом и уже направляет эти доходы на инфраструктуру, аэропорт, дороги, налоговые послабления и социальные программы. Это не AI-экономика в прямом смысле, а рента от удачного совпадения двух букв с главным технологическим трендом десятилетия. @naebrosh