deep mind 2.0

«Emerging Future — это возможность, которая смотрит на меня». Так Отто Шармер описывает суть Теории U — и добавляет: без тебя оно не случится. Обычно мы строим будущее от прошлого: берем уже пережитый опыт и продлеваем его вперед. Но в мире великих геостратегов и искуственного интеллекта прошлое перестало продолжаться — линейные планы все чаще не срабатывают там, где все меняется быстро и непредсказуемо. Emerging Future, которое можно исследовать на практике в Теории U и конкретно в Resonance, — про то, чтобы в этой точке неопределенности не цепляться за старое и не замирать в страхе, а прислушаться к тому новому, что уже начало разворачиваться, но еще остается незамеченным. Различить свою лучшую роль в нем и начать действовать из него прямо сейчас. Так не будущее происходит с тобой — ты помогаешь ему развернуться через тебя самого. Процесс основан на инновационном change management фреймворке из MIT и складывается из 4 очень конкретных внутренних сдвигов, которые с тренировкой превращаются в навыки: найти опору, отпустить контроль, быть в настоящем, обрести сообщество. Как это осваивается на практике, точнее всего говорят те, кто уже прожил процесс — цитаты на карточках. Resonance 5 · Emerging future · старт 4 октября · 87% заполненности Текущие цены держатся до 23 сентября. Осталась еще 2 социальных места.

Говорить правду Мысль о том, что от меня ничего не зависит, пришла ко мне не как вывод, а как погода: я обнаружил ее уже установившейся, и первым, что я почувствовал, было вовсе не отчаяние, а телесное облегчение — то расслабление между лопатками, с каким опускают на землю чужой чемодан. Это облегчение и заставило меня всмотреться подробнее, ибо мысли, устраивающиеся в нас с таким удобством, редко бывают бескорыстны. Корысть обнаружилась немедленно: отчаяние и безразличие не требуют ни риска, ни выбора, ни даже спора с теми, кто еще зачем-то дергается. Но выглядит при этом не жалкой капитуляцией, а взрослой трезвостью. Итого сдаешь надежду, да и даже простое желание видеть непритязательную действительность и понимать необходимость перемен, — получаешь освобождение от ответственности, от необходимости бороться и что-то менять. А сдачу тебе отсчитывают уважением к твоему "реализму". Правда ли от меня ничего не зависит? Влияние отдельного человека на большую политику действительно располагается в районе нуля, и это не поза пессимиста, а данные, которым я бы предпочел нечто более вдохновляющее. Исследователи Гиленс и Пейдж, разобрав без малого 2 тысячи американских политических решений, обнаружили, что желания нижних 90% населения на принятые законы почти не влияют, тогда как желания богатых влияют вполне отчетливо. В нашем случае вряд ли ситуация иная, и самое тяжелая правда, которую дает нам политология, лежит еще дальше: закрытые системы, близкие к тоталитарным, почти никогда не заканчиваются оттого, что люди вышли на улицу. Они заканчиваются, когда раскалывается элита, когда часть находящихся внутри вдруг обнаруживает, что снаружи сделалось безопаснее. Из-за чего же элита раскалывается? Элита, насилующая население, непрерывно считает — что проглотят и чего не проглотят. И здесь становится очень важно сколько людей на самом деле думает иначе не на площади, а на кухне, в курилке, в машине с поднятыми стеклами. Элита считает не оппозицию и не активистов, а нас с вами, обыкновенных людей, каждый из которых совершенно уверен, что уж он-то здесь ничего не решает. Чтобы проглатывали, на мнение человека, "который ничего не решает", в федеральном бюджете на СМИ в этом году отведено 148 миллиардов рублей, а в реальности намного больше — очередной рекорд, в два раза превышающий расходы на физкультуру и спорт. Вся арифметика отчаяния и равнодушия держится на допущении, будто реальное распределение мнений кому-то известно. Но оно во-первых динамично, а во-вторых не известно никому, и тем хуже, чем более репрессивным, лоялистским и персоналистским становится режим. Чем дальше и репрессивнее, тем больше мы самцензурируемся и активнее врем друг другу о том, что думаем. Тимур Куран назвал это преференциальной фальсификацией, и в проигрыше от такого положения дел в итоге оказываются решительно все, включая тех, кто наверху. У них та же беда с данными: социологический опрос в стране, где за ответ случаются последствия, измеряет не мнение, а очень примерную температуру. Отсюда то свойство подобных систем, когда они выглядят монолитом до последнего дня и осыпаться за 3 недели. Оно объясняет, почему никто не предсказал ни 89го, ни 91го, ни арабской весны: предсказать это нельзя в принципе, коль скоро нужные данные спрятаны у нас в головах. Монолитность, стало быть, не свойство системы, а свойство нашего неведения друг о друге. Получается, что от нас зависит буквально все Но лишь когда наше мнение реально складывается в проявленный вес. В этой битве за голову никто не имеет такого значение, как люди, способные говорить правду публично. Например, явную правду о том, что нам не нужна война. Человек, говорящий вслух то, что думает, никого не переспоривает и ничьих убеждений не меняет — но ничто другое не меняет оценку того, сколько нас, добавляя точку в чужую картину мира. Эта работа кажется бессмысленной, но именно по ней целятся репрессии в первую очередь. Вацлав Гавел объяснил это еще в 78ом на примере лавочника, который каждое утро выставляет в витрине лозунг "Пролетарии всех стран...", в который не верит сам и в который не верит никто. Самим фактом вывешивания он сообщает соседям: система прочна, я в игре, играйте и вы. В то утро, когда лозунг не появляется, лавочник ничего не свергает — он всего лишь перестает врать и тем показывает остальным, что это ложь. Выгода от чужой честности достается всем нам, однако издержки за правду в виде разных налогов несет конкретный человек с фамилией, семьей и ипотекой. Из этой асимметрии следует не то, что все бессмысленно, а нечто прямо обратное: раз вклад непропорционален, а платит один, то беречь этого одного и есть работа, приходящаяся на всех остальных: знать имена, поддерживать вниманием, донатом, письмом, кивком согласия тех, кто может сказать вслух — вот наша главная работа. Но иногда мы можем и разделить эту работу — сами можем показать другим свое несогласие, выразить правду, если чувствуем ее иначе, чем это говорят по телевизору. Сейчас ровно такой случай и разобраться в том, как именно это сделать именно мне — кажется не так уж и сложно. Но для начала надо вернуть себе ответственность там, где у нас ее забрали обманом или силой. Сколько нас, я не знаю. Не знаете и вы. И они, вопреки всему своему аппарату, тоже не знают — это, пожалуй, единственное, что известно нам всем достоверно. Покуда положение остается таким, утверждение, будто от меня ничего не зависит, следует считать не фактом, а ставкой. Причем ставкой с гнильцой, сбывающейся ровно в той мере, в какой в нее уверовали: единственное убеждение на свете, которое одновременно снимает с человека ответственность и само себя исполняет. Люди, оказавшиеся значимыми в 89, до того десятилетиями занимались вещами, выглядевшими совершенно бессмысленными. Отличить заранее «бессмысленно» от «рано» не удавалось еще никому — по этой причине я и продолжаю говорить.

Парная терапия В этом году у меня все сложно с медитацией, но внутренняя работа и развитие не остановились в целом. Это один из самых стабильных периодов по спорту — когда могу, занимаюсь почти каждый день и чувствую себя значительно крепче, сильнее и бодрее. А также случилось много терапии: я не только попробовал новую терапевтку, но мы с Дашей пошли на терапию парную. Путь к ней был тернист, так как подходящую специалистку мы нашли аж только с третьей попытки, пробуя снова и снова, и чувствуя много сомнений и неуверенности, так как процесс для нас был новым и ориентиров в нем не хватало. Тем не менее, мы перебирали, пока не нашли в этих отношениях с третьим человеком достаточно безопасности и собственной субъектности. Когда с одной стороны могут принимать любые странности и выборы, не осуждая их. А с другой — быть опорой в неинвазивном, но четком сеттинге и исследовании вопросов, в которых много эмоций и просто не существует легких решений. В терапии в целом, а в парной особенно важно, когда в твою жизнь не лезут со своими идеями и могут отделить себя от культурных, гендерных и прочих конструктов, которые могут на человека влиять. Мне от этого так нравится, как наша терапевтка частенько говорит фразу «на меня сейчас влияет идея», прежде чем поделиться каким-либо суждением, словно добавляя внимание в тот факт, что все мы люди и на всех нас оказывают действие системы, в которых мы растем и живем. Но свобода, которую мы ищем и обретаем в терапии, это в существенной доле свобода выбора того, что работает и подходит именно нам как личностям, а также нам как парам или каким-то другим отношенческим конфигурациям, то есть возможность выхода за рамки навязанных идей. Я радуюсь, что достаточно быстро, хотя до этого точно надо было дойти, эти полуторачасовые сессии стали не очередным делом в календаре, а еще одним окном ресурса. Где я не просто беру что-то у терапевта, потребляя ее как сервис, а где случается, полагаю, взаимный процесс исследования и обогащения. Да, наши расходы на терапию сейчас на максимуме за всю историю, у нас 3 терапевтических процесса на пару и это много. Но, осознавая свои привилегии доступа к терапии в целом и к классным специалистам, я этим полностью доволен и вижу, сколько тут потенциала: чем ближе отношения, тем больше влияния они оказывают на жизнь, самочувствие, понимание себя и других, на движение к целям. И если в таких близких отношениях копится напряжение и взаимонепонимание, — а у всех нас есть ведерко или ведро негативных мыслей про партнера, — то это забирает множество ресурса и может становиться фатальным. В отношениях также у нас часто присутствуют зоны беспомощности. Кто-то годами или десятилетиями ждет другого и мучается, что тот вечно опаздывает. Кто-то хочет непьющего мужа, а тот пьет, и на это никак не получается повлиять. Или в паре разный сексуальный ритм, темперамент и возникает хроническая рассогласованность, которая кажется непоправимой. Мы можем уставать и злиться в таких ситуациях словно до самой своей глубины, и парная терапия помогает снижать интенсивность этой беспомощности, возвращая силу и субъектность. При этом, по оценке психолога Джона Готтмана, пары в среднем ждут около шести лет с момента появления серьезных проблем, прежде чем обратиться за помощью. Шесть лет, за которые ведро успевает наполниться. Хорошие отношения — не те, где все конфликты решены или их вовсе не возникает. Последнее — удел отношений мертвых или безжизненных. И я был сам удивлен, узнав из исследований Готтмана, что около 69% конфликтов в паре «вечные»: устойчивые пары так никогда и не решают их — у них часто просто нет нормальных решений. И тем не менее, это бывают хорошие отношения, потому что в них присутствует доверие, авторство каждой стороны и возможность слышать не только друг друга, но и самих себя. Отношения — это месс, а не идиллия. И чем мы ближе, тем больше вероятность сделать друг другу больно и не один раз. Но благодаря парной терапии я теперь знаю, что мы не одни в наших бессилиях. Продолжение в комментариях deep mind ecosystem | max

Мои московские сезоны подошли к концу и завершились закрытой встречей в эти выходные. Мы не анонсировали ее открыто и позвали только выпускников наших программ и друзей. Попасть на нее можно было, например, пройдя Resonance, следующий поток которого стартует уже через несколько недель. В этих фотографиях нет какого-то иного послания, кроме тепла, любви и радости. Думаю, оно не будет лишним во времена войны и ненависти. Я очень благодарен за тех людей, с которыми меня свел deep mind за эти годы, и очень хочется, чтобы мы вместе создавали гораздо больше точек для живого исцеляющего контакта. Для мира.

Обезличенная сексуальность Клиническая сексолог Од Жюйен в своей книге «Желать», которую я купил сегодня, вводит понятие обезличенной сексуальности. На мой вкус, оно отражает важнейшие паттерны современного общества и идет гораздо дальше темы секса. Обезличенная сексуальность — это широко распространившаяся модель, в которой образы массовой культуры имеют огромное влияние на человека и по факту отрицают наши индивидуальные особенности. Независимо от того, кто мы, что любим, чего желаем, от возраста и опыта, сексуальность, поощряемая этой моделью, носит стереотипный, унифицированный характер. Она одинакова для всех — отсюда ее свойство обезличивать человека. Под воздействием таких образов, как пишет Жюйен, нам предстоит проявить серьезную способность к адаптации и отказаться от того, что делает нас уникальными. Приходится заставлять себя делать или не делать определенные вещи, думать и вести себя не так, как хочется, постоянно примерять маски. Мы должны переделывать, подстраивать, подгонять себя под шаблон. А наша сексуальная жизнь становится оторвана от личности и скорее давит на нас, вынуждая постоянно контролировать себя, нежели доставляет радость и удовольствие. Так мы перенимаем те или иные практики не потому, что они нам подходят, а потому, что они кажутся правильными. Перекраиваем свою внешность. Меняем представления о сексуальности — чтобы все это соответствовало доминирующим в обществе идеям. В итоге мы словно проживаем зрелищный спектакль, состоящий из набора образов, идей, поз, жестов, слов, которые лишь дальше отдаляют нас от наших же чувств. Сексуальность все больше ускользает от нас и в какой-то момент совсем перестаем ее ощущать, полагаясь лишь на идеи вместо более реального слоя жизни. Такая картина не только выглядит для меня очень грустно, но и слишком легко калькой ложится на другие сферы жизни — романтические и дружеские отношения, карьеру, родительство, отношения с деньгами и властью. К примеру, я почти каждый день прихожу в зал заниматься спортом и вижу там множество людей, которые столько ресурсов вкладывают в свое тело, но как будто все дальше от него находятся. И эту логику можно встретить везде. Современный человек словно в любой сфере своей жизни готов скорее положиться на идеи о том, что для него правильно, чем это почувствовать. Это помогает снять с себя ответственность, но в итоге приводит к печальным последствиям. Жюйен предлагает сознательно развернуть этот тренд, опираясь на критическое мышление и согласие на собственную уникальность. Критически смотреть на все, что нам показывают про сексуальность — особенно на то, что подается как идеал. Ограждать себя от навязчивой демонстрации шаблонов и чужих ролевых моделей. Следить, чтобы собственные слова и поведение не разносили эту же обезличивающую модель дальше. И в конечном итоге перестать осуждать себя за то, что наша жизнь выглядит странной, неидеальной, нетипичной, неуспешной на фоне общепринятых образов, если нам при этом так подходит. Как сказал в начале, применимо это, конечно, не только к сексуальности, а вообще ко всей жизни, но везде может быть одинаково легко в уме и сложно на практике. Когда любая из ее сфер укладывается в эти мифические средние и понятные рамки — все просто. Но настоящий хардкор, а возможно, и настоящее ощущение жизни, начинается там, где мы в них совсем не укладываемся. И в итоге дорога к этому смелому, местами очень некомфортному, но честному проживанию — может быть одной из самых важных, которую вообще стоит пройти. Эта дорога, на которой мы снова и снова обретаем не правильную форму, а свою, не впадая при этом в такой же бескрайне отдаляющий от других нарциссизм, реально и приближает нас к устойчивому благополучию.

Кризис релевантности Держите эксклюзивный кусочек из моей книги, которую надо успеть дописать до конца месяца, и тогда она выйдет в декабре в издательстве МИФ. «Секулярный век» Чарльза Тейлора — фундаментальное исследование, переосмысливающее переход Запада от общества, где вера была бесспорной, к эпохе, где она стала лишь одним из вариантов выбора. Оно показывает, что долгое время человек жил внутри традиции — религиозной, культурной, общинной. Она давала не только смысл, но и структуру. Постмодернизм сделал важную работу — вскрыл, что эти структуры были не универсальной истиной, а конструктами, часто несправедливыми и причиняющими много страданий. Но деконструкция оказалась куда проще, чем строительство: опоры рухнули, а новых не возникло. Мы оказались в мире, где всё «зависит от точки зрения» — и где, следовательно, любая точка зрения равноправна. В прошлом религия давала нам не только смысл, но и этику: общее понимание добра и зла, которое не нужно было доказывать, оно было дано. Наука заняла её место как источник истины, но на вопрос «как мне жить?» у неё нет ответа по определению — она описывает «как есть», а не «как должно быть». Место для работы с внутренним миром попыталась занять психотерапия и различные практики в модальностях нео-духовности. Тейлор описывает эту положение вещей так, что у современного человека нет «наивной» принадлежности к моральной традиции: он всегда знает, что мог бы выбрать иначе. Это даёт свободу и создаёт хроническую нестабильность оснований. Именно в этот момент — когда у нас не осталось общего языка для различения надёжного и ненадёжного — пришли технологии, давшие каждому трибуну, разделившие людей по политическим медиа-пузырям, информация из которых буквально не проникает друг в друга. Социальные сети, а теперь и AI дал возможность каждому выглядеть экспертом, не имея реальной экспертизы. В результат информации сегодня больше, чем когда-либо, — и почти нет способа понять, кому и чему доверять. Такой дефицит различения когнитивный исследователь Джон Верваке описывает как кризис определения релевантности: разрушение способности чувствовать, что действительно важно, а что вторично; что является сигналом, а что шумом. Мы окружены бесконечным количеством интерпретаций и техник, но всё меньше понимаем, каким из них можно доверять — и для чего именно они предназначены. В этом мире мы словно в религиозном порыве цепляемся за «объективные метрики». Когда непонятно на что положится, начинаем верить лишь в цифры, показатели и доказанные факты. За поверхностью такого угла зрения становится всё труднее разглядеть причины, а не симптомы. Связанность, причины и следствия, систему, а не куски реальности. Что вообще является точкой отсчёта? Что норма? Что хорошо — на самом деле, а не по KPI? Психиатр и нейроучёный Иэн Макгилкрист в многолетнем исследование асимметрии полушарий головного мозга приводит к неочевидному выводу: современная культура систематически усиливает фрагментарный, аналитический, измеримый режим восприятия — в ущерб целостному и контекстуальному. Мы научились отлично классифицировать и оптимизировать, но всё хуже удерживаем целое. В результате то, что не укладывается в метрику, начинает восприниматься как несуществующее или ненадёжное — и внутренняя работа постепенно превращается в ещё одну область эффективности: сколько минут медитации, какой протокол, какой измеримый результат. deep mind ecosystem | max

Очень радостно, что у нас какой-то взрывной рост интереса к пятому Resonance, который стартует 8 октября. Видимо тема возникающего будущего и адаптации к нему из точки опоры, а не страха — актуальна как никогда. Скоро я сделаю еще несколько текстов с моделями и теориями, которые помогают посмотреть в будущее из позиции силы — там еще много интересного. А сейчас не буду еще раз рассказывать про Resonance — это единственная наша программа не в корпорациях, на которую можно просто записаться и прийти, я пишу про нее уже 2 года и надеюсь, что вы про этот процесс уже слышали. Если нет, то просто посмотрите лендос. Но коротко напомню, что мест стало меньше, а Early birds условия заканчиваются через пару дней. Дальше участие будет стоить дороже. Социальные места, которые мы всегда выделяем на каждую группу, в этот раз тоже будут, но всего парочка. Податься на них можно также на лэндинге процесса. Присоединяйтесь.

Я сходил на расстановки Когда мне хочется развлечься, я пробую то во внутренней работе, что в обычное время избегаю, или читаю Веселаго. Это не финансовая рекомендация, да и скажу честно — я здесь предвзят. И при этом иногда я проверяю эту предвзятость на прочность. Поэтому, получив особое приглашение на закрытый процесс, пошел туда с умом новичка. Как и любой метод внутренней работы, расстановки можно делать очень по-разному, и мне кажется, что сегодня я участвовал в достаточно качественном примере того, что происходит в этом методе. Ведущий вызвал у меня симпатию, и меня как-то особо не триггерило в процессе — все это хороший знак. Кроме того, порадовала обезличенность случая, на котором я присутствовал. То есть были озвучены только самые общие основы той ситуации, которую решил вынести в работу основной участник процесса, у фигур-участников были лишь цифровые обозначение и никто не говорил, что ты папа или инвестор. Я тоже не знал кем я был на этой доске и кажется, что это хороший способ снизить количество проекций, драматизации и игры. Но тем не менее не думаю, что симпатии к ведущему и обезличенности кейса достаточно для того, чтобы эта работа действительно была чистой. И я остался при своем — метод ой какой сомнительный. Безусловно я верю в то, что люди что-то чувствуют. Как верю в то, что внутри у нас существует внутренняя система, и то, как разные ее части между собой взаимодействуют, может сильно влиять на наше видение жизни, поведение и решения. Но я не верю, что люди, которые участвуют в процессе как — как это там называется — заместители, и которые по сути отображают какие-то наши внутренние части в физическом пространстве, люди без серьезных навыков интроспекции, без прокачанного внимания — не верю, что они в состоянии отделить собственные импульсы, проекции, свой материал от того, что является частью чужой внутренней системы. Да и даже с такими навыками эта задачка со звездочкой. Естественно, оказалось, что здесь я не одинок в этом занудстве. У механизма, на котором построены расстановки, как оказалось есть имя — заместительское восприятие. И вот факт про него: совпадает ли на самом деле опыт заместителя с опытом того, кого он представляет в жизни кейсгивера, как часто и при каких условиях — эмпирически не изучалось. Есть только большой массив анекдотических свидетельств, при этом сам феномен принимается как данность и в профессиональной расстановочной среде, и в специальной литературе. Научной основы у концепта нет, а объясняют его через «знающее поле» или морфический резонанс Шелдрейка. Что ж... когда метод объясняет себя через «поле» или морфический резонанс, он объясняет одно неизвестное через другое неизвестное. Ощущение понятности возникает, знания не прибавляется. И хотя мы иногда видим, что метод работает просто потому что он работает — так и было, например, какое-то время с EMDR-терапией, но в данном случае мне опора на "поле" кажется весьма сомнительной потому что выдает себя за науку. А возникающее групповое пространство я чувствую крайне затуманенным личным контентом и проекциями. Оно кажется ненадежным для того, чтобы там происходила настоящая работа. Здесь, наверное, важно развести две вещи, которые в разговоре про расстановки все время слипаются в одну. ⚪Работа с пространственной метафорой Вынести внутреннее наружу и посмотреть на него со стороны — это рабочий механизм, которому уже сто лет: психодрама Морено, семейная скульптура Сатир, пустой стул в гештальте, экстернализация в IFS, телесные фигуры в SPT. Тут вопросов нет. ⚪ «Поле» как источник знания о том, чего человек про себя не знал А также доступ к "полю" через неподготовленных людей и через трактовки ведущего, который находится в позиции власти. Непонятно что, никем не проверенное и никак не доказанное, чем при этом пользуются другие люди с неизвестной мотивацией и подготовкой. Тут у меня ой сколько вопросов — и главный среди них — в чем профит пользоваться настолько сомнительным методом, когда есть куча несрмнительных? Правда ли он сомнительный? Давайте так: cвежий обзор апреля 2026 года взял только РКИ — их за всю историю метода нашлось 5, все с высоким риском смещения, достоверность данных оценена как очень низкая. Честная формулировка звучит так: мы не знаем работает ли это. Оснований считать, что работает, у науки пока нет. Если отвлечься от фиксации на доказательности, она и правда часто чрезмерна, то здесь и сейчас вижу отсутствие критериев эффективной внутренней работы, сразу в большом количестве: ⛔️травмоинформированность ⛔️операциональный язык ⛔️этика прикосновений ⛔️высокая субъектность как клиента, так и остальных участников группы. Все это не придирка эстета — метод возможно кому-то помог, но кому-то точно навредил, и я бы не хотел быть этим человеком. В венгерском рандомизированном исследовании через месяц после однодневного семинара 36% участников сообщили о негативных изменениях, которые они не исключали как связанные с процессом: ухудшение настроения, обострение семейных конфликтов, неконтролируемый плач, усиление симптомов РПП и других. Через полгода о возможном ухудшении говорили 25%. Это слишком много! Людей на группе открывают, а закрывать их обратно не факт, что умеют. Так что, я остался при своих. За 2 часа разобрать свой кейс вместо двух лет терапии — это, конечно, очень заманчиво. И на выходе получить историю с началом, кульминацией и развязкой. Терапия так не умеет, она сильно скучнее, а работать в ней надо значительно активнее. Плюс 30 человек смотрят на твою боль и относятся к ней всерьез. Для многих это единственный такой опыт за годы, и это лечит само по себе — безо всякого "поля". Так что допускаю, что людям после расстановок правда становится легче. Вопрос только в том, почему эта польза приходит в комплекте с метафизикой, которую невозможно ни проверить, ни опровергнуть. И надо ли так или можно по другому. Каждый развлекается как хочет, но на мой вкус, гораздо надежнее делать это в рамках условного IFS-подхода. А если есть тяга к тому, чтобы расставлять фигурки на местности, можно обратиться к практикам Теории U — подвигаться в SPT, но экологично, или в 3d Mapping вылепить из пластилина все те силы, которые участвуют в нашей ситуации. Посмотреть на них cо стороны, посмотреть, куда им хочется двигаться — и не засорять свое пространство чужими проекциями, галлюцинациями и властью. Все это, конечно, мой опыт и мнение — они субъективны. Кроме того, я помню, что все фигуры сегодня были вовсе не фигурами чужого внутреннего мира, а настоящими живыми людьми. И кто-то из них получил инсайты и пользу — пускай это так и будет, я только за. Делитесь вашим опытом и мыслями на сей счет в комментариях. deep mind ecosystem | max

Почему чай в самолете — это всегда не чай, а чифир? Когда я начинал писать тексты, этот процесс происходил удивительно непохоже ни на что другое. Сегодня я прощался с близкими людьми, снова допуская, что не знаю, будет ли эта встреча последней. И вдруг ощутил жизнь так, как иногда забываю ощущать — вернувшись в переживания от тех старых текстов. Тогда садился перед экраном и замечал, как что-то приятно пульсирует в груди. Я не был там, чтобы написать историю или нечто полезное. И уж тем более, чтобы в чем-то убедить, продать или развлечь. Не садился для кого-то другого, а просто искал контакта с тем, к чему призывала эта пульсация, как зовет в военкомат студента российское государство. Я не мог это игнорировать, словно вынуждено ища время и место для встречи с тем непостижимым, что урчало в груди. И, хотя, слова собирались в истории, и в них можно было увлечься смысловыми узорами, все же я по-настоящему искал возможность выразить не идеи, а чувства. Перед экраном и в тишине был наедине с тайной переживаний, которую никто другой никогда бы открыть не смог. Там я находил себя и вообще весь миром, которые были неразделимы в этой пульсации. Помню, как в один вечер в одиночестве писал стихи. Мне было 15, и тогда была доступна эта форма, позже полностью вытесненная прозой. Тогда того парня от текста резко словно откинуло на кресло. Меня пронзило стрелой ошеломления — как же сильно я могу чувствовать! Не переживать и эмоционировать, а именно чувствовать — ощущать поток жизни, льющийся напрямую через сердце. Он двигался так мощно, что захотелось крикнуть: «я жиииивой». Схватить Жизнь саму руками, слепить из нее огромный букет и запустить его в космос, чтобы облетая весь земной шар по цветку из него досталось каждому и каждой. Перед экраном я никогда не знал, что меня ждет. Оно как-то само выливалось на бумагу. А возможность переживать такое подарила мне любовь к писательству столь искреннюю, что каждый раз, когда удается снова провернуть эту аферу, я чувствую, что заработал за день миллион долларов. Что сделал самое важное. Но лишь спустя годы понял, я разгадал послание того зова. И понял, что это были вовсе не просто чувства. Это была живущая в сердце любовь. И проявилась она не тягой к чему-то недостающему и желанию что-то взять, а возможностью просто быть там. Просто в своей непосредственности быть свидетелем невыразимого чуда, в котором жизнь любит тебя, и ты ее любишь — не в ответ, а словно заранее. Ты в жизни, и вся она целиком в тебе самом. И так это сильно, что хочется отдавать, хочется делиться — нет возможности молчать, но и не выразить это полностью. Откуда-то отсюда и сижу сегодня в темноте в самолете перед экраном. Почему чай тут не чай, а чифир, я не знаю. Надеюсь, что скоро и это пройдет. Но больше надеюсь, что мы встретимся снова. И сможем друг другу сказать про любовь.

Будущее, которое мы потеряли В команде Resonance мы на днях обсуждали будущее, которое "вдруг" стало более темным, чем было раньше. Для большинства из нас [очень привилегированного] господствовала парадигма, в которой оно обычно было позитивным — мы шаг за шагом делали ситуацию лучше. Но из-за войн, провалов политического лидерства и непредсказуемости AI эта парадигма стремительно сдувается. Я проверил, насколько это ощущение характерно лишь для нашего бабла — и оказалось, что через личное мы хорошо чувствуем социальное. По большому исследованию 2025 года в 36 странах 57% считают, что их дети будут жить хуже родителей, против 34% ожидающих улучшения. В Германии доля пессимистов выросла за последние 5 лет с 42% до 61%. Тут я решил сделать шаг назад в попытке понять будущее и посмотреть на саму тревогу, как симптом. Что она может сказать нам о месте, где мы уже оказались, и насколько текущий эмоциональный ответ тут конструктивен. Теряя позитивный образ впереди, мы проигрываем В 1955 социолог Фред Полак написал работу The Image of the Future с тезисом, что подъем и упадок образов будущего предшествует подъему и упадку культур. Пока в семье, компании или обществе живет надежда — культура цветет, но как только мы ее теряем, сдувается и движение вперед. Получается, что образ будущего — не просто побочный продукт хороших условий жизни и наших привилегий, но и их двигатель. Мы не только потому мечтаем, что живем хорошо. Мы и живем хорошо, пока способны мечтать. Однако, здесь у нас наблюдается явная проблема. В марте Отто Шармер опубликовал текст Holding the Gaze Steady и назвал 3 симптома такого деструктивного схлопывания: anomie — распад нормы, «все можно» atomie — распад связи, одиночество atrophy — распад способности воображать и создавать И правда, Элиз Боулдинг, переводчица Полака, последние 20 лет проводила воркшопы в разных странах, где просила людей вообразить мир, в котором все хорошо. И раз за разом обнаруживала, что люди этого просто не могут. Мышца атрофировалась. Как вернуть себе будущее Такое положение дел вредно для нас, и плохая новость тут в том, что мы вряд ли способны исправить ситуацию через более навязчивую привычную работу или прогнозирование. Все это части повторение старого, иногда более интенсивного, которое становится все менее полезными. Модель 3 горизонтов Билла Шарпа, говорит, что тревога тут — сигнал, что привычный мир теряет пригодность, а новый еще не оформился. И главная ловушка — суетливые технические решения, которые лечат симптом и укрепляют старое там, где нужны решения адаптивные. Так, что может быть более важным — работать над этой адаптацией, над самой перспективой, из которой мы видим мир и свою роль в его развитии. На встрече с Отто Шармером, которую мы провели весной, и на методах которого строится Resonance, у меня самого произошел такой внутренний сдвиг. Из тревоги возникло чувство силы, и случилось это не благодаря мотивационной речи талантливого оратора, а из-за изменения структуры внимания. Он словно собой транслировал позицию, где будущее не только происходит с нами, но нами же разворачивается. Мы сами, выборы и действия — тоже в значительной степени определяем, где окажемся спустя 10 или 20 лет. Модель отношений к будущему Полака, что на картинке, иллюстрирует такой сдвиг — из деструктивного схлопывания, мы можем переместиться в точку, где тревога становится опорой. Там я не знаю, чем все кончится, и все равно влияю на происходящее в моей жизни. Хочется пригласить и вас заметить свое отношение и побыть немного с картинкой — в каком углу вы сейчас реально находитесь и насколько это для вас полезно? А мы, в условиях нарастающего пессимизма, этот Resonance решили сделать тематическим. Еще больше времени уделить теме Emerging Future и практикам, которые помогают почувствовать свою позицию силы и авторства по отношению к будущему — в карьере, родительстве, эмиграции, политике. Присоединяйтесь, стартуем уже в октябре. ⭐️ Resonance 5. Emerging Future