Renata in dialogues

Написала вчера пост и думаю: я, как терапевт теперь обречена теперь вздыхать и закатывать глаза на любые обобщения в образовательных науках или социологии, ну просто, ребят, вот на практике все у всех по-разному, каждый человек — свой мир! 🙂 И здесь не делилась еще. У меня есть места в терапию или коучинг (гештальт и соматический подход) сделали с дизайнеркой красивущую страничку. Рассказала там и про подход, и ожидания от терапии в 2026 году, и вдохновляющих меня учителей и авторов. Если есть интерес, то пишите, пожалуйста.

Throwing like a girl (сегодня о женском теле) Помните рекламу like a girl? Оказывается есть знаменитое эссе “Throwing Like a Girl: A Phenomenology of Feminine Body Comportment, Motility, and Spatiality” Iris Marion Young (выложу его в комментарии) Там суть в том, что авторка описывает женский опыт в движении и взаимодействии со средой вокруг, пытаясь найти середину между двумя полюсами. Первый — исследование феноменолога и нейробилога Erwin Straus. Он изучал бросок девочек и описывал это примерно так: Пятилетняя девочка не использует латеральное (боковое) пространство. Она не вытягивает руку в сторону, не разворачивает корпус, не двигает ногами, они остаются рядом. Всё, что она делает при подготовке к броску — это поднимает правую руку вперёд до горизонтального положения и сгибает предплечье назад в пронированном (во вращении внутрь) положении... Мяч выпускается без силы, скорости и точного прицела... Мальчик того же возраста при подготовке к броску вытягивает правую руку в сторону и назад, супинирует (вращение вовне) предплечье, скручивает, разворачивает и наклоняет корпус, отводит правую ногу назад. Из этой позиции он может поддержать бросок всей силой всего своего моторного аппарата Девочка бросает от своего тела, мальчик бросает всем телом. После чего Штраус делает вывод, что если так бросают девочки до пубертата, то разница обусловлена биологическими факторами. Второй полюс — экзистенциальный философ и феминистка Simone de Beauvoir, которая писала про различия между мужчиной и женщиной, обусловленные внешней социализацией. Но она не пишет о живом опыте (living body) женщины во взаимодействии со средой вокруг. Короче, два полюса, и Янг пытается найти середину, опираясь на Мерло-Понти и на Бевуар, описывает женский опыт взаимодействия с миром, его особенности и находит причины в социализации (а не только все спихивая на биологию). Например, Янг отмечает, что женщине свойственна амбивалентность в движении, то есть оно начинается, но при этом целиком тело не участвует (я описала это выше). Или что женщина в целом старается занимать меньше места, чем может, ужимается в пространстве, воспринимает пространство вокруг как угрозу. А объясняет это такими, например, факторами: женщины больше видят и воспринимают свое тело как объект, так настроен общественный взгляд. А что я? Мне очень зацепило эссе, хоть и кажется, что у Янг слишком много обобщений, я встречала и мужчин с такими двигательными “историями”. И еще мало отмечены культурные особенности. Я бы сказала, что это описание не только женского опыта, но опыта травмы или насилия, причем даже не непосредственного по отношению к себе, а “разлитого” в обществе. Например, почти всегда можно узнать женщину из постсоветского пространства по определенному характеру движения, походки, обращения к миру, даже не по внешности. Попробую когда-нибудь описать, но, кажется, интуитивно многие это видят и чувствуют, это телесное знание (великий могучий советский абьюз, как говорит одна моя подруга). Но вообще эссе, конечно, красивая иллюстрация, того, зачем нужна соматическая терапия. Большая часть моей работы — это наблюдать за естественным движением людей (шаг, передвижение за предметом, контакт) и помогать людям заметить и найти смысл, или повторяющиеся двигательные и relational паттерны. Можете поэкспериментировать — попробовать бросить предмет и заметить, как вы привычно это делаете? Откуда это движение рождается? Что вы сообщаете миру этим броском? Как вы ожидаете как среда будет реагировать? Попробуйте через движение пощупать свой контакт со средой.

Читаю “Resonance” социолога Hartmut Rosa (очень нравится, рекомендую всем!). Он пишет о связи между отношением человека к себе и к собственному телу, и отношением к устройству социума. Фиксация современной социальной мысли (или точнее: современного социального воображаемого) на национальном государстве очевидным образом привела к тому, что восприятие границ тела стало напоминать наше представление о государственных границах. Подобно тому как последние, с националистической точки зрения, находятся под угрозой со стороны явных и скрытых иммигрантов и врагов, способных либо разрушить государство извне, либо подорвать его изнутри, современные люди воспринимают собственное тело как находящееся под угрозой бактерий и вирусов. И то, что полицейские и военные силы делают для государства, иммунная система обеспечивает для человека. В обоих случаях цель состоит в том, чтобы "укрепить нашу оборону." Примеряю теперь эту мысль на все. Как вы думаете, какое устройство социума мы можем представить, если популярная точка зрения сегодня — то, что все решения принимаются мозгом, а тело — это функциональная его коробочка и средство передвижения, которому мозг отдает приказы и (иногда) улучшает? 🫠

Про хор, причастность и вовлеченность Решила ввести сезоны в канале, чтобы задать себе рамку для постов и чуть глубже уходить с вами, дорогие читатели, в определенную тему. Когда ты и терапевт, и оргконсультант, и комьюнити строишь, то сложно объединять эти деятельности. И я вспомнила механику, которую я использовала в дискуссиях (их можно искать по тегу #indialogue_discussion), когда вокруг одной темы мне было интересно собрать разные дисциплины, смотреть со стороны на тему (отстраняться и анализировать) и изнутри опыта человека, думать через себя, и пр. В ближайшее время я буду разбирать тему причастности и вовлеченности: • с точки зрения комьюнити-менеджмента: тот самый вопрос, «а что делать, чтобы участники чувствовали свою сопричастность к комьюнити и участвовали в активностях?» (в комьюнити-чатике тема номер один) • с личной и терапевтической точки зрения: вопросы, которые я сейчас чаще всего встречаю в работе, — это как найти своих, как найти близкие связи и друзей в эмиграции, что это за процесс такой активного создания окружения во взрослом возрасте? (недавно видела отчет про эпидемию одиночества, выложу в комментарии). Сегодня поразмышляю про сами понятия. Причастность (belonging) я понимаю как фундаментальную потребность человека. Мы еще говорим про причастность к чему-то большему или ту самую потребность в связности, в теории самодетерминации она relatedness, базовая потребность. Вовлеченность (engagement / involvement) — это уже больше термин, который используется в HR, образовании и комьюнити, и под ним чаще всего понимают включенность человека в активность комьюнити или жизнь организации. Мне кажется, вовлеченность часто эксплуатируется в группах, потому что она, как и внимание, в наше время монетизируется. Чем более у тебя вовлеченная группа, сообщество, организация, тем больше денег или ресурсов получает организатор, со всеми вытекающими проблемами для людей. Напомню, что идеальная вовлеченность у нас, например, в сектах. Для меня вовлеченность больше про действия, там еще близко соучастие (participation), а связность и причастность — про ощущения, sense of belonging. Недавно я очень физически это прочувствовала. Я пошла в хор, ну знаете, где все по-серьезному — учить настоящие хоровые песни, распечатывать ноты, альты, сопрано, теноры и пр. Я человек не из музыкальной школы (в детстве начинала, но выбрала художественную гимнастику и танцы), у меня есть слух и немножко голос, но нет нотной грамотности, все в новинку и тяжеловато. На первом занятии хора я стояла, мялась и стыдилась, но потом разошлась и начала подпевать. И вот этот sense of belonging отчетливо чувствуется, когда извлеченный из твоего тела звук попадает в ноту с остальными, а момент резонанса, когда еще ноты разные и создают гармонию — это просто вау! Можно слушать, как они поют, но для того, чтобы услышать, как поем мы, мне нужно петь самой, и это другое ощущение. В момент про них есть я, отдельная, и я их слышу снаружи. В момент “мы” (я из частицы становлюсь волной!) я чувствую резонанс изнутри своего тела, в хоре это просто физически разные ощущения. Я не могу быть причастной, частью большего, если меня в контакте нет, если я — просто наблюдатель. А наблюдателем я становлюсь тогда, когда из живого опыта встречи я убегаю в рефлексию, страх, анализ и пр. В общем, этот сезон, надеюсь, будет про живой опыт встречи, связности и причастности (и критику погони за вовлеченностью я продолжу, я не договорила!😀 ) А пока вопрос к вам: есть ли у вас сообщества или другие встречи, где вы эту причастность и связность ощущаете? Расскажите, как оно?

телесное и политическое День такой, что хочется писать про политическое, сам текст написала в марте, кажется. Прохожу квест с продлением ВНЖ в Португалии, и обнаруживаю в себе страх, недоверие к системе и собственную маленьковость. Мне всегда кажется, что политическая машина создана мучить людей, что я от контакта с ней всегда пострадаю. Этот страх не мой. Взаимодействие с иммиграционными органами в Португалии у меня было всегда отличным. Этот страх семейный, страх травмы, которая идет сквозь поколения, который чувствуешь через сжавшуюся руку мамы, когда вы идете менять паспорт, через панику и суету родственников, когда в Узбекистане мне надо было поставить штампик по приезде в паспорте, через то, как переходят на шепот, когда говорят о правительстве. В танцевальном сообществе много говорят и пишут, как политическое или другое системное насилие живет в нашем теле, влияет на нас, иногда помимо воли, и как государство стремится усмирить и обложить нормами наше телесное. Например, в Иране современный танец и йога запрещены. Периодически слушаю от своих друзей, как они собирались танцевать в подвалах, устраивали занятия в квартирах и подпольно распространяли эту информацию по городу. Кажется безумием, но даже в нашей культуре такого много. Если посмотреть историю танца, то всегда существовал танец как аристократический высокий стиль, с очень строгими нормами и системами допуска, и народный танец, пляска, свободный танец, который всегда запрещали или ограничивали. Вот как об этом пишут в курсе по истории современного танца на Arzamas. Как мы помним, «танцующий философ» Ницше признавался, что поверит «толь­­ко в такого Бога, который умел бы танцевать», и считал потерянным «день, когда ни разу не плясали мы». Он имел в виду — комментировала Айсе­дора — не пируэты и антраша, а «выражение жизненного экстаза в движении». Создавая свой танец — глубоко эмоциональный и личный, — Дункан претендо­вала на то, чтобы переживать на сцене экстазы и упиваться собственной «волей к танцу». Этим она и привлекала зрителей, любовавшихся «восторгом радости у плясуньи» и считавшими, что ее нужно видеть «хотя бы только из-за этой ее ра­дости танцевать». Пляска-экстаз, пляска-импровизация стала самой харак­­терной утопией Серебряного века. Человеку — писала одна из последова­те­льниц Дункан — надо прежде всего пробудить свою «волю к импровиза­ции». У Мишеля Фуко есть понятие биовласти — так он называет контроль, который современное общество осуществляет над телом индивида. Речь идет не столько о прямом контроле, сколько о наборе культурных норм и практик дисциплини­ро­­вания тела. Дисциплинировать тело, воспитывать, подчинять его контролю и самоконтролю требуется именно потому, что в теле видят опасность. Про­буж­­дение телесных сил и энергий может быть чревато и для окружающих, и для самого «владельца тела». И наоборот, в телесности и пляске часто видят последний островок сопротив­ления — в том числе сопротивления нормативной культуре, облеченной в сло­ва идеологии. Я сама участвовала в разных воркшопах, например, мой знакомый Saed Mansour из Палестины-Израиля делает воркшоп “Dancing the Political”. В 22 году я на фестивале по контактной импровизации участвовала в похожей лаборатории от украинской участницы Ivanna Smolyana, она вдохновлялась новозеландским танцем сопротивления. Насилие живет в наших телах, замораживает их и заставляет сжиматься и останавливаться, и лучшее противодействие этому — телесная свобода, движение и импровизация.

У авторки канала на этой неделе отпуск, поэтому сегодня здесь я, цветение жакаранды в Лиссабоне и статья про неявное знание, собранная в том числе из заметок в канале.

Раз в пару лет я завожу новый телеграм-канал, в который решаю писать про профессиональное, про эмиграцию или про терапию отдельно. Через полгода я удивляюсь, почему у меня нет сил и вдохновения на несколько каналов, а люди в обоих отвечают неохотно. Я все забрасываю, потом прихожу в себя и начинается работа интеграции. В наше время skills-first, самопрезентации, 5 резюме или КП разным клиентам (ну и личные особенности тоже включаются) хочешь-не хочешь начинаешь делить себя на сегменты аудитории, внимательно думать, какую часть себя кому показывать и как правильно упаковать. Это, несомненно, важные штуки, но у меня этот процесс становится внутренним, а внутри то хорошо быть цельной. Могу ли я преподавать сейчас, исключая мой опыт терапии и движения? Нет, это всегда присутствует со мной не по форме и действию, а в фоне как оптика. Могу ли я быть терапевтом не осмысляя, что происходит системно как орг.консультант? Тоже вряд ли. Моя рабочая история вплетена и является продолжением личной: где я училась, в какой семье и стране я родилась, в мой опыт эмиграции и опыт всех моих любовей, дружб и встреч. Получается постоянный процесс расщепления себя, потом интеграции, ужасно утомительный, и ужасно вдохновляющий, потому что это и есть наше развитие. P.S. Навеяно тем, что я нашла свою статью про телесный опыт эмиграции, и сюда даже не опубликовала, потому что постеснялась. Там тоже есть про опыт расщепления.

Tacit knowledge – истории и телесный опыт Продолжая серию про неявное знание (часть 1, часть 2), расскажу о том, как можно его подсветить или услышать. 1. Сторителлинг У Сноудена есть упражнения на “извлечение” неявного знания, в которых участники рассказывают истории. Через истории мы можем нащупать как на самом деле принимаем решения, реальные причинно-следственные связи. Одному клиенту я помогаю на основе пары последних лет работы компании создать модель действий и принципов, которую можно мультиплицировать. И вот мы сидим и пытаемся осмыслить какой-то кусочек опыта и процессов, находимся в тупике, честно говоря, ничего не сходится, и тут в разговор подключается история, которая все меняет и иллюстрирует решение, давно забытое в команде. Это не классическая ретроспектива или сессии lessons learnt. В таких активностях участники уже в процессе рассказа анализируют, что сделали правильно и неправильно, и (чаще неосознанно) подменяют события и причинно-следственные связи в зависимости от того, как оценивают результат. Получается, что лучший в мире knowledge management на самом деле, это отправиться гулять с коллегами и травить байки рассказывать друг другу истории из жизни. 2. Телесное знание Из того, что описывает Сноуден мне лично не нравится, что там нет телесного знания. А Полани, например, пишет, что персональное знание неразделимо с телом. Это вообще сложная история, но тут, ликуя, подключается моя идентичность как соматического терапевта, потому что конкретно этим я и занимаюсь в работе с клиентами. У клиента есть некоторое физическое ощущение или микро-движение, которое он часто даже еще не ощущает. Терапевт помогает обратить туда внимание, иногда помочь усилить, чтобы это ощущение можно было почувствовать. Иногда я говорю, что резонирует во мне (тоже базовая способность человека оказывается), или помогаю по-другому поисследовать это ощущение, найти для него язык слов, чтобы озвучить, и уже потом найти значение и отрефлексировать. Здесь работа с внутренним знанием требует коммуникации и особого качества контакта, когда внимание обоих может быть направлено не только к словам, но и к телу. Там еще много фундаментальных деталей, например, должно быть не стыдно заметить тело, есть возможность выдержать неопределенность незнания. В работе с группами так можно работать тоже. Работа с неявным знанием получается гораздо сложнее и объемнее, чем попросить людей обменяться опытом, но она становится действительно захватывающим процессом, полным открытий для обоих (терапевта или фасилитатора и клиента). Когда внутреннее становится явным, этот момент встречи чувствуется как инсайт, как aha-moment, – клиент в терапии чувствует облегчение, прояснение, в работе с группой – ощущение открытия и часто единения (ах вот что мы на самом деле делаем!). Короче, кайф! #indialogue_body

(продолжение, начало выше) Скука Ещё один фактор, который влияет на возникновение зависимостей и выбор в пользу дешёвого дофамина, — это высвобождение свободного времени и абсолютное незнание человечества, что с ним делать. Из-за интернета, технологий, AI мы меньше работаем, появляется больше времени на себя, в котором, с одной стороны, мы не хотим сталкиваться с собой и миром, а с другой стороны, это время мы тратим на потребление, так устроено общество позднего капитализма. И правда, в работе с клиентами и в собственной жизни я всё чаще сталкиваюсь со страхом и неумением выдержать паузу, обнаружить в ней себя и не уйти, например, в соцсети или другие компульсивные занятия. Недавно иронично придумала педагогику паузы, в которой вместо проектирования урока, мы проектируем перемену и условия, в которых люди точно не учатся и ничего не потребляют. В итоге всё сведётся к тому, что идеальное обучение для взрослых и детей — сидеть на бревне в лесу небольшой компанией, смотреть на закат и разговаривать о нём. И терапевты, и те, кто работают с образованием, бизнесом или комьюнити, сейчас сталкиваются с вопросами преодоления зависимостей и компульсивного потребления: • В каких условиях и отношениях мы можем выдерживать скуку и паузу и оставаться с собой без гаджетов? Как помогать в этом людям? • Как образованию или комьюнити не превратиться в быстро-дофаминовые активности? • Как сдерживать давление среды, которое толкает нас к чрезмерному потреблению? • Что делать со всё более растущим расслоением населения, при котором одним очень сложно отказаться от дешёвого дофамина в силу факторов среды, генетики (те, у кого зависимые родители или дедушки-бабушки, больше склонны к зависимому поведению), социальных и политических факторов (Анна приводит в пример, что бедным чаще выписывают вызывающие зависимость вещества)? Думаю, на всё это нам придётся отвечать в ближайшие годы. Я как всегда решила начать с себя, поэтому привет, я — Рената, и в апреле у меня в среднем было 4,5 часа экранного времени, и это не работа.

Проклятье изобилия и доступности удовольствия Прочитала довольно печальную книгу “Dopamine Nation: Finding Balance in the Age of Indulgence” американского психиатра Анны Лембке (кажется, она есть и на русском). Это книга о зависимости, социальных и нейробиологических ее причинах. Анна пишет, что мы находимся в мире избытка, доступности любых drug of choice в своём смартфоне (нам даже не надо для этого двигаться). Это не только классический substance abuse, но и скроллинг соцсетей, новостной ленты, чтение странных романтических новелл, истощение себя физическими нагрузками, еда, трудоголизм и пр. Даже образование сейчас становится такой активностью. Мы можем купить курс, ждать его начала (помним, что дофамин отвечает за желание, а не за удовльствие от достижения), а потом утратить мотивацию на первых же уроках. У меня небольшая выборка, но среди любого набора курсов есть 10–20% учеников, которые не приходят ни на одну сессию или даже не открывают платформу, и 30% уходят на первой задаче, где им надо что-то сделать, особенно если курс недорогой. Так же и в терапии: у меня есть клиенты, которые не чувствуют в себе сил и мотивации после того, как вышли на новую работу или взяли новый контракт. Да что и говорить, я сама, особенно в стрессовые периоды, бесконечно листаю ленту рилсов, пока мозг не превратится в кашу. Здесь хочется написать про два важных для меня момента из книги — снижение горизонта планирования будущего и невозможность выдерживать скуку. Потеря будущего, долгой воли и мотивации Так устроен наш мозг (я, кстати, не люблю всё сводить к нейробиологии, но при этом ценность исследований мозга, конечно, велика), что если мы постоянно делаем то, что даёт нам быстрый результат, у нас снижается горизонт будущего. Это означает, что мы чаще делаем выбор в пользу сиюминутной пользы, нежели подождать и получить больше, но позже (вспоминаем знаменитый эксперимент с маршмеллоу). Анна приводит в пример исследование, выявившее, что для опиоидных зависимых будущее — это в среднем 9 дней, в то время как “здоровые” люди ссылались на будущее в 4,7 лет вперёд. Горизонт будущего снижается не только от зависимости, но и от внешних условий, например отсутствия ресурсов и бедности. А ещё есть исследование, в котором заметили, что чем старше человек, тем меньше его временной горизонт, он также снижается при эмиграции, проблемах со здоровьем, социальных потрясений. Чем меньше горизонт планирования, тем меньше мы готовы вкладываться в новые связи и отношения и отдаём выбор в пользу уже сложившихся. То есть снижение горизонта будущего заставляет нас уменьшать социальные связи, делать выбор в пользу быстрого результата, снижает нашу способность вкладываться в долгое будущее в принципе. Мне сложно представить, что в наше время появился бы Гауди, который спроектировал храм, строящийся веками. И ещё сложнее представить, чтобы на это строительство дали денег и город закоммитился на несколько веков вперёд. Сейчас стремление предпринимателей направлено на быстрый результат, все познают вайбкодинг и “я придумал и сделал продукт за один день”. Долгая воля становится редкой компетенцией, при этом, как мне кажется, именно она выделяет людей, которые добиваются хороших профессиональных результатов, — способность делать долго, не получая сиюминутного результата и даже обратной связи. (я не договорила, продолжение в следующем сообщении)