Профессор И. Костиков: глубинная экономика.

«Правило Тейлора всё ещё красиво на слайдах, но реальная экономика давно живёт вне его предпосылок.» Ставки растут до небес, а инфляция ведёт себя так, будто не читала учебники по монетарной политике. *** Ставка растёт, а кривая инфляции не спешит подчиняться — знакомый график последних лет. Почему классический инструмент центробанков стал давать сбои именно тогда, когда он был особенно нужен? В постпандемийный период монетарная политика оказалась в нетипичном «коктейле» шоков: отложенный спрос, разрыв цепочек поставок, энергетика, геополитика. В такой среде модель «агрессивный хайкинг → быстрая дезинфляция» перестала работать линейно. Ставка из универсального якоря превратилась в инструмент с сильно плавающей предельной эффективностью. Эффект процентной ставки теперь — функция контекста. Во‑первых, типа шока: demand‑pull или cost‑push. При перегреве спроса ужесточение предсказуемо душит кредит, охлаждает потребление и CAPEX. При шоках предложения ставка бьёт по спросу, но почти не трогает исходный драйвер цен — энергию, логистику, сырьё. Значительная часть дезинфляции в таких эпизодах — это выгорание самого шока, а не результат кривой ставки. Во‑вторых, архитектура финансовых рынков. В экономиках с глубокой долларовой/евровой кривой, развитым рынком облигаций и деривативов шок ставки распределяется тоньше: часть волатильности поглощает рынок капитала, часть — институциональные инвесторы. В менее развитых системах удар идёт «в лоб» домохозяйствам и МСП: плавающие ставки по кредитам, короткие горизонты фондирования, зависимость от банковских балансов. В‑третьих, доверие к центральному банку. Там, где репутация и forward guidance работают, инфляционные ожидания якорятся быстрее, и тот же объём ужесточения даёт больший эффект. Где credibility под вопросом, рынок не покупает сигнал, а закладывает в цены сценарий «придётся ужесточать ещё сильнее» — и монетарный импульс размазывается. Агрессивный цикл 2022–2023 годов показал и обратную сторону медали. Быстрый хайкинг породил рост стоимости фондирования, переоценку активов, стресс в банковском секторе и локальные эпизоды финансовой нестабильности. Особенно уязвимы экономики с высокой долларизацией, плавающими кредитными ставками и слабой институциональной рамкой: там монетарный шок моментально конвертируется в долговой, инвестиционный и социальный. В какой‑то точке дополнительные минус 1–2 п.п. по инфляции уже не компенсируют минус по росту и финансовой стабильности. Отсюда прямой вывод для профессионального обсуждения: «механическое» следование правилу Тейлора и monocular‑фокус только на инфляцию как таргет больше не работают. Нельзя рассчитывать, что одна ставка решит задачи одновременно по ценам, росту и стабильности. Требуется контекстно‑зависимый режим, где ставка стыкуется с фискальной, макропруденциальной и структурной политикой, а дизайн монетарной реакции строится от природы шока и структуры финансового сектора, а не от абстрактной формулы. ***

Курс рубля: индикатор болезни   Ключевая мысль: Сильный рубль — признак сильной, диверсифицированной, конкурентоспособной экономики. Слабый рубль — признак стагнации, «болота», где выгодно ничего не менять, а просто качать трубу и собирать ренту. Слабый рубль сознательно выгоден тем, кто не хочет конкуренции, модернизации и роста. И этот выбор маскирует провалы экономической политики.   1. Сильный рубль = сильная экономика. Слабый рубль = слабая экономика   · Обычный взгляд: Слабый рубль помогает экспортёрам и наполняет бюджет. · Взгляд автора: Посмотрим на мировую практику. Доллар силён, потому что экономика США — самая производительная, инновационная и диверсифицированная в мире. Швейцарский франк силён, потому что швейцарская экономика — это качество, прецизионность, эффективность. Слабый рубль — это не «помощь», а диагноз. Он говорит: наша экономика не может конкурировать ничем, кроме дешёвой рабочей силы и дешёвого сырья. Пока мы молимся на слабый рубль, мы расписываемся в собственном бессилии.   2. Слабый рубль как барьер для конкуренции   · Обычный взгляд: Слабый рубль защищает отечественного производителя. · Взгляд автора: Защищает — но от чего? От необходимости становиться лучше. Когда рубль падает, импорт становится дорогим, и потребитель вынужден покупать отечественное — любого качества. Зачем производителю вкладываться в станки, технологии, эффективность, если девальвация уже «сделала» его продукцию конкурентоспособной? Слабый рубль — это индульгенция для ленивых монополий. Это не защита, а консервация отсталости.   3. Рентоориентированное поведение: экспортёры не модернизируются   · Обычный взгляд: Экспортёры — локомотив экономики, им нужна поддержка. · Взгляд автора: Экспортёрам сырья слабый рубль даёт сверхдоходы без каких-либо усилий. Нефть на мировом рынке стоит $70, издержки в рублях падают — прибыль взлетает. Зачем модернизировать производство, внедрять новые технологии, повышать производительность труда, если курс уже всё сделал? Слабый рубль — это налог на население в пользу сырьевого лобби, которое не хочет меняться.   4. Маскировка отсутствия роста   · Обычный взгляд: ВВП растёт, экономика адаптируется. · Наш угол: Рост ВВП в номинале при слабом рубле — это оптическая иллюзия. Пересчитайте в долларах, и картина станет удручающей. В 2013 году ВВП России был под 2,3 трлн долларов. Сейчас — около 2 трлн. Мы топчемся на месте уже десятилетие, а слабый рубль позволяет это маскировать. Показывать рост в рублях и делать вид, что всё хорошо. · Риторический вопрос: Если слабый рубль так выгоден, почему мы не стали мировым лидером в производстве? Почему наша доля в мировом ВВП только падает?   5. «Болото» как стратегия   · Обычный взгляд: Экономика стабилизируется после шоков. · Наш угол: Слабый рубль — это стратегия «болота». В болоте тепло, тихо и никаких резких движений. Никакой модернизации, никаких инвестиций в человеческий капитал, никакой настоящей конкуренции. Просто сидеть на трубе и ждать, пока девальвация снова «поможет». Это путь в никуда. · Исторический опыт: Все успешные экономические рывки (послевоенная Германия, Япония, Китай 80-х, современный Вьетнам) сопровождались сильной или стабильной валютой и бешеными инвестициями в эффективность. Никто не выигрывал гонку, опираясь на слабую валюту.   6. Кто лоббирует слабый рубль?   · Обычный взгляд: Это рынок, объективная реальность. · Взгляд автора: Слабый рубль лоббируют те, кто на нём зарабатывает: сырьевые экспортёры, финансовые спекулянты, импортёры, работающие по серым схемам. Им выгодно, чтобы население платило за их сверхдоходы. Они имеют доступ к ушам в правительстве, они формируют «экономический мейнстрим», где слабый рубль подаётся как благо. · Парадокс: Население, которое платит за слабый рубль каждый день в магазине, не имеет голоса. А экспортёры, получающие сверхприбыли, имеют и голос, и возможность лоббировать «дно» для национальной валюты.   Вывод по блоку: Слабый рубль — это не помощь экономике, а диагноз. Он консервирует отсталость, маскирует отсутствие роста и выгоден узкой группе рентополучателей. #РоссийскаяЭкономика@ecoXXI

Началась регистрация конкурсных работ на VIII Финатлон форум. «Профессионалы будущего» . Регистрация до 15 марта, отборочный тур до 5 апреля, гибридный финал с 20 по 24 апреля . 20 мая планируется итоговое мероприятие с участием членов Попечителского совета. Тематика Флрума :

· Энергетикам: они получают растущий тарифный поток от населения, который компенсирует бюджетные неплатежи и даже приносит сверхдоходы. · Федеральному центру: не нужно увеличивать трансферты регионам, проблема решается «невидимой рукой» тарифов. · Проигрывает население: платит и за себя, и за бюджетную сферу. Вывод по блоку: ЖКХ превратилось в механизм перекладывания бюджетных обязательств на плечи граждан. Губернаторы и энергетики заключили «тихий сговор»: первые не платят из бюджета, вторые получают право драть с населения. 1,2 трлн рублей долгов — это не долги населения, это долги региональных бюджетов. И здесь Счетной палате действительно есть чем заняться: нужен аудит не просто расходов, а самой модели финансирования отрасли. #РоссийскаяЭкономика@ecoXXI

ЖКХ: «Тихий сговор» губернаторов, энергетиков и ЖКХ #РоссийскаяЭкономика@ecoXXI Ключевая мысль: В ЖКХ сложился устойчивый негласный союз: губернаторы не закладывают в социальные бюджеты регионов оплату услуг ЖКХ и энергетики. А расплачиваются с поставщиками они самым простым способом — разрешают повышать тарифы для населения. Это идеальный механизм: бюджет региона чист, долги висят на отрасли, а платит — население через завышенные тарифы. 1. Долги ЖКХ перевалили за 1,2 трлн рублей: кто должен? · Обычный взгляд: Люди не платят за коммуналку, потому что бедные. · Наш угол: Основные неплательщики — региональные бюджеты и бюджетные организации. Механизм прост: губернатор принимает бюджет, в котором сознательно не закладываются средства на оплату потреблённых ресурсов — тепла, воды, электроэнергии для бюджетных учреждений (школ, больниц, администраций). Поставщики ресурсов оказываются заложниками: они обязаны поставлять, но деньги не получают. · Механизм сговора: Энергетики и ресурсники приходят к губернатору с долгами. Губернатор говорит: «Денег в бюджете нет, но я могу дать вам другое — разрешу поднять тарифы для населения». И тарифы растут. Бюджетная экономия превращается в прямые поборы с граждан. · Статистика: Долги перед ресурсниками достигают астрономических сумм. И это не долги населения — это долги региональных бюджетов, замаскированные под общую задолженность отрасли. 2. Региональный беспредел: тарифы 2026 · Обычный взгляд: Тарифы индексируют на уровень инфляции. · Наш угол: Рост тарифов носит характер регионального налога, которым расплачиваются с энергетиками вместо бюджетных денег. В Ставрополье повышение 22%, в Дагестане — 19,7%, в Северной Осетии — 16,3%, в Тамбовской области — 17,5%, в Тюменской — 17,2%. · Связка с макро: Регионы с максимальным ростом тарифов — дотационные. Им проще разрешить рост тарифов, чем изыскивать бюджетные средства на оплату реальных расходов. Граждане платят дважды: первый раз — как налогоплательщики, второй раз — через завышенные тарифы. 3. Аудит Счетной палаты: работа найдется на годы · Обычный взгляд: Все под контролем, есть надзорные органы. · Наш угол: Счетная палата уже обращала внимание на системные проблемы. По итогам аудита за 2022–2024 годы выяснилось: власти 32 субъектов РФ выплачивают недостаточные суммы налоговых и неналоговых доходов от реализации инфраструктурных проектов, что увеличивает риски невозврата выданных кредитов. Но это только верхушка айсберга. Механизм «тарифы вместо бюджетных платежей» — это зона, где Счетной палате работы хватит на годы. Нужно проверять не просто расходование средств, а саму структуру формирования бюджетов и тарифную политику как скрытую форму финансирования бюджетных обязательств. · Конкретные выводы аудиторов: В Астраханской области объекты ЖКХ вводили с опозданием до 8 месяцев или не вводили вовсе, в Тамбовской области 17 из 32 объектов не передали эксплуатирующим организациям. Причина — не в нерадивости строителей, а в том, что у регионов нет денег расплачиваться, и они тянут, надеясь снова переложить затраты на тарифы. 4. Инвестиции за счёт граждан: легенда «модернизации» · Обычный взгляд: Тарифы растут, чтобы обновить изношенные сети. · Наш угол: Прогноз Минэкономразвития на 2026–2028: рост тарифов выше инфляции (9,9%, 8,7%, 7,1%). Ресурсникам разрешено добавлять 1,5% ежегодно на инвестпрограммы. Вопрос: где результаты предыдущих «инвестпрограмм»? Сети изношены на 72% по официальным данным, а в отдельных регионах — за 80%. Деньги собирают, модернизации нет. Это классическая схема: «целевые сборы» превращаются в операционные расходы монополий, а губернаторы получают возможность не платить по счетам из бюджета. 5. Почему это выгодно всем (кроме населения) · Губернатору: бюджет формально сбалансирован, социальные обязательства не растут, долги по бюджетным кредитам можно реструктурировать (правительство с 2026 года списывает две трети долгов регионов при условии направления средств на инфраструктуру, но это не решает проблему текущих неплатежей ресурсникам).

Как вы считаете, удастся преодолеть сложившийся «регуляторный захват» или нынешняя реформа все-таки пойдет по пути реальной защиты инвестора или закончится усилением контроля над самим инвестором без изменения «правил игры» для инсайдеров? #РоссийскаяЭкономика@ecoXXI

Проект ФЗ о манипулировании и инсайде Рынок капитала в России сегодня напоминает автомобиль с мощным мотором и включённым ручником. На руках у граждан около 80 трлн руб. сбережений, которых достаточно, чтобы разогнать экономику до устойчивого роста 5–6% в год, но значительная часть этих денег так и лежит в «мертвом» режиме — на вкладах, в наличных, в примитивных инструментах. Люди голосуют рублём против фондового рынка: брокерских счетов много, а доверия к самому механизму торгов и к регулятору — мало. Формально у нас уже есть закон против инсайда и манипулирования (224‑ФЗ), и сейчас готовится серьёзная реформа этого режима: расширяются определения инсайда, усиливаются санкции, создаётся многоуровневый контроль со стороны ЦБ, бирж и профучастников, меняются нормы УК и КоАП. Заявленная цель благородна — приблизиться к стандартам IOSCO, ЕС и США, где борьба с рыночными злоупотреблениями давно стала ключевым элементом защиты инвестора. Но важен не только текст закона, а то, как он встраивается в российские институциональные реалии: инсайдерский характер рынка, слабая публичность правоприменения, высокая концентрация инфраструктуры и риск регуляторного захвата. Если смотреть глубже, вокруг реформы сталкиваются интересы нескольких групп. Для корпоративных инсайдеров и части посредников инсайд и манипуляции — это способ извлечения устойчивой ренты за счёт менее информированных инвесторов. Биржи и крупные профучастники получают квазирегуляторные полномочия: мониторинг, блокировки, сообщения о подозрительных операциях — но их ответственность перед клиентом пока прописана гораздо слабее, чем ответственность перед регулятором. Массовый розничный инвестор остаётся в самой уязвимой позиции: он несёт основную часть убытков от злоупотреблений, но практически не представлен в выработке правил и в контроле за их применением. Проект закона в его нынешнем виде усиливает эти перекосы. Расширенные, но при этом оценочные определения инсайда и манипулирования увеличивают зону усмотрения регулятора и судов, не предлагая понятных критериев «существенности» информации по модели EU MAR; это создаёт риск, что строгие нормы будут применяться избирательно — к «удобным» фигурантам, а не к ключевым инсайдерам. Делегирование широких контрольных полномочий брокерам и биржам без симметричной ответственности перед инвесторами и без внятных процедур обжалования фактически легализует квазирегуляторный статус инфраструктуры, не обеспечивая клиенту ни гарантий от злоупотреблений, ни компенсационных механизмов. Самым спорным элементом является конфиденциальность соглашений ЦБ с нарушителями: в отличие от практики SEC, FCA и рекомендаций IOSCO, проект прямо выводит значимую часть кейсов в закрытый режим, лишая рынок информации о реальных схемах, масштабах незаконного дохода и жёсткости санкций — это ослабляет превентивный эффект, укрепляет риск регуляторного захвата и неравенства участников перед законом. С точки зрения интересов экономики и граждан реальная задача реформы не в том, чтобы увеличить размеры штрафов на бумаге. Она в том, чтобы розничный инвестор увидел три вещи: понятные правила игры, высокий шанс наказания именно крупных инсайдеров и манипуляторов, а не случайных трейдеров, и связь санкций с компенсацией ущерба пострадавшим. Для этого необходимы более точные критерии инсайдерской информации и манипулирования, отказ от полной конфиденциальности соглашений в пользу публичности решений, институционализация голоса инвесторов (включая участие общественных объединений в выработке подзаконных актов) и ответственность профучастников не только перед ЦБ, но и перед клиентами, вплоть до компенсации ущерба. Если эти элементы будут реализованы, 80 трлн руб. сбережений смогут постепенно превращаться в долгосрочные инвестиции и ресурс органического роста; если нет — реформа закрепит рентный характер рынка и лишь усилит недоверие к фондовой площадке и регулятору.

Насколько, по‑вашему, российская политико‑институциональная система сегодня готова выдержать режим независимых квазигосударственных фондов, работающих по жестким правилам и против логики ручного управления? #РоссийскаяЭкономика РоссийскаяЭкономика@ecoXXI

Экономика уперлась не только в санкции и демографию, но и в институциональный тупик: деньги в системе есть, а вот понятного моста между сбережениями граждан и модернизацией несырьевого сектора — нет. Без нового класса «полубезопасных» инструментов мы будем либо раздувать пузыри в недвижимости, либо поддерживать стагнацию старой промышленной базы. Сегодня у домохозяйств накоплено порядка 80 трлн руб. финансовых активов, но основная часть оседает в депозитах и краткосрочных инструментах, почти не работая на обновление производства. При этом фондовый рынок капитализируется всего на 22% ВВП при целевом уровне 66% к 2030 году, а запас прямых иностранных инвестиций за 2022–2024 годы упал с 360 до 216 млрд долл. Стареющее оборудование, дефицит рабочей силы и слабый рынок капитала вместе формируют «узкое горлышко», которое нельзя устранить только снижением ключевой ставки или точечными льготными кредитами. Снижение ставки уже подталкивает деньги с депозитов на брокерские счета, но без квазибезопасных инструментов это грозит новыми спекулятивными волнами, а не устойчивым ростом. В статье предлагается трехзвенная архитектура квазигосударственных фондов, которые привлекают ресурсы с рынка, а не из бюджета, и работают по жестким правилам корпоративного управления. Первый элемент — мезонинный фонд МСФ‑ФНБ, который размещает долгосрочные облигации среди институциональных и квалифицированных инвесторов и вкладывается в прибыльные несырьевые акционерные общества через пакеты «облигации предприятия + блокирующий пакет акций» на 10–15 лет под ставку «ключевая минус 1,5 п.п.». Второй — мезонинный фонд МФ‑РФПИ с аналогичной логикой, ориентированный на проекты с высоким экспортным и технологическим потенциалом в машиностроении, ИКТ, транспорте и переработке АПК. Третий — фонд сглаживания кассовых разрывов регионов (ФКР‑Регионы), который закрывает временные дефициты региональных бюджетов под жесткие ковенанты, не превращаясь в механизм безусловного спасения и дисциплинируя фискальную политику субъектов. Общий принцип: финансирование рыночное, надзор — через Минфин и Росимущество, а управленческие решения максимально деполитизированы и подчинены Santiago Principles.[10] Количественный анализ показывает, что даже в базовом сценарии перераспределение всего 2,5% сбережений населения (около 2 трлн руб. за 5 лет) в облигации этих фондов добавляет около 0,75 п.п. к среднегодовому росту ВВП, снижает инфляцию примерно на 0,21 п.п., приносит дополнительно около 35 млрд руб. налогов в год и позволяет модернизировать порядка 1 100 предприятий. Эффект идет по пяти каналам: прямые инвестиции в основной капитал, дополнительный спрос в цепочках поставок, реинвестирование прибыли во второй инвестиционный цикл, приток FDI через рост капитализации рынка и — прежде всего — рост производительности и технологическое замещение дефицитного труда. Именно третий канал дает 70–75% эффекта: модернизация основных фондов, внедрение цифровых систем управления и практик бережливого производства повышают производительность в чувствительных отраслях на 2–2,5% в год и частично компенсируют структурный дефицит рабочей силы. В оптимистическом сценарии кумулятивный прирост ВВП за 5 лет достигает 5,47 п.п., в пессимистическом — около 2,9 п.п., во всех случаях критичным остается не объем денег, а качество институциональной оболочки. Ключевой вывод: спор «нужно ли государству вмешиваться» подменяет более важный вопрос — каким образом организовать это вмешательство так, чтобы оно работало как катализатор частного капитала, а не как еще один кран бюджетных субсидий. Мезонинные фонды МСФ‑ФНБ и МФ‑РФПИ плюс ФКР‑Регионы могут стать таким механизмом, если будут реально независимы, прозрачны, опираться на жесткие KPI по производительности, налогам и экспорту и финансировать, в том числе, программы финансовой грамотности через независимые НКО. В противном случае риск очевиден: инструмент быстро выродится в очередной квазифискальный канал, который поддерживает статус‑кво, но не меняет структуру экономики.

https://t.me/ecoXXI/107