между приговым и курехиным

ВСЁ ПРОХОДИТ КАК ПАРОХОДИК Герман Лукомников

Мечтаю полистать и почитать журнал интерпретационного искусства «Место печати», который издавал Николай Шептулин с 91 по 03 год. Если вдруг он у вас под рукой и лежит без дела — напишите мне, одолжите почитать. С возвратом! Интересуют все номера кроме первого.

В 86-м году Тимур Новиков придумал слово «митёвка» (что-то среднее между митингом и маёвкой), которое одно время даже использовалось в «митьковском» кругу. Тимур увидел нескольких художников из группы «Митьки», распивавших портвейн по поводу открытия выставки на набережной Невки у Дворца молодежи, и сказал: «А, не буду мешать. У вас тут, я вижу, митёвка».

Из одного старого интервью с Д.А. Приговым: - Дмитрий Александрович, тут некий человек сказал про вас: «Не знаю, как другие, а вот Пригов — определенно зверек». (недоуменный взгляд) Кто вы в этом смысле, что за зверек? - Птицеволк. - Непонятно — где волк, где птица? - (угрюмо) Птицеволк. - Ну, что у вас, пасть волчья? Или повадки? - Повадки. - А вид птичий? - Вид птичий, и некое такое неутопание при беге, неутопание в земле. Не очень быстро, невысоко, но над землей. А волчье это настороженность, нюх, реакция, убегать-подбегать — вот это все. - А волки-то хищники, они же нападают. Вы тоже нападаете? - Ну, не больше, чем надо. Вообще, масса же хищников, но к волкам такая вот претензия, что они коварны и нападают, поскольку злобные. Существует же такое представление, что волк злобен, а медведь как бы добрый. А медведь задерет за милую душу, он почище волка.

Виктор Пивоваров. Из альбома «Небольшие идеи», 2011 год.

Баския: сколько стоит боль? ‎ ‎В 1988-м его нашли мёртвым в лофте на Great Jones Street – гуингмн, 27 лет, полный холодильник деликатесов (икра, шампанское Cristal) и костюм Armani на плечах. Спустя почти тридцать лет после смерти Баскии его боль окончательно получила рыночную оценку: в 2017 году безымянный холст 1982 года — разорванный череп на синем фоне — ушёл на Sotheby’s за 110,5 миллиона долларов. ‎ ‎В семь лет Баския попал под машину. В больнице мать принесла ему атлас «Анатомию Грея» с разрезами тел, костями и мышцами. Этот момент стал точкой отсчета, за которой последовали основные темы его картин: черепа, обнаженные торсы, внутренние органы – прямой отголосок тех детских рисунков, сделанных в палате. Смерть превратилась для Баскии в материал для творчества. ‎ ‎В начале 1980-х неоэкспрессионизм бросил вызов постмодернизму с его интеллектуальностью. Яркие цвета, нарочитая грубость, любые поверхности – Баския работал на дверях, холстах, кусках картона. Это была чистая, агрессивная эмоция, которая не помещалась в золоченые рамы общества спектакля. Граффити-подпись SAMO («Same Old Shit») выглядела как диагноз всей культуре – повторяемость, мусор, отсутствие нового. ‎ ‎Журналисты любили рисовать его мальчиком из Гарлема, выбравшимся из трущоб. На самом деле отец Баскии был экономистом, мать водила его по галереям и театрам. Баския бесился от этих выдумок: «Для белых художников они почему-то не придумывают детство». ‎ ‎Встреча с Энди Уорхолом в 1982-м стала точкой перелома для Баскии, ведь именно Уорхол, который сам был королём коммерции, открыл Баскии дверь в систему, которая быстро его сожрала. После смерти Уорхола в 1987-м Баския ушёл в гуингмн глубже. Он боялся, что его забудут, что слава – лишь короткая вспышка. Панические атаки, одиночество, страх пустоты выливались в холсты. На «Автопортрете» 1984 года Баския изображён с изуродованным месивом вместо лица: он уже знал, что сделают с ним после его смерти общество и пресса. ‎ ‎В картине «Eyes and Eggs» (1983) измождённый человек жарит яичницу с кроваво-красными желтками. Метафора проста: он отдает зрителю себя, свою кровь и видение, но зритель смотрит на это, как на аттракцион. Расизм, усталость, желание быть услышанным и невозможность этого – всё спрессовано в одном кадре. Живопись Баскии в своей сути является дневником человека, который знает, что его боль и сам он – всего лишь товар. #випандеграунд

КОРОТКОЕ ОБЪЯСНЕНИЕ В ЛЮБВИ Тянется ужин. Блещет бокал. Пищей нагружен, Я задремал. Вижу: напротив Дама сидит. Прямо не дама, А динамит! Гладкая кожа. Ест не спеша... Боже мои, Боже, Как хороша! Я поднимаюсь И говорю: - Я извиняюсь, Но я горю! Николай Олейников, 1928 год.

Свен Гундлах. «Я сплю и вижу тебя», 1984 год.

Из письма Андря Монастырского Виктору Агамову-Тупицыну, 7 января 1980 года: Пушкин в письме к Керн в обратном переводе с французского жалуется на то, что (неужели?) ему придется её забыть и добавляет: «но для этого нужно забыть твои спазмы, а это — невозможно!». Каков, а? Пушкин был разнуздан в своем разврате. Вчера, между прочим, пошел смотреть фильм про Обломова, снятый неким Н. Михалковым. Можешь себе представить моё удивление, когда в сцене в беседке, после того, как Ольга прочла в слезах письмо нашего метафизического лентяя, вдруг развернулась неприличная картина, где Ольга, заполучив руку Ильи Ильича, впилась в неё нижней частью лица и на протяжении двух-трех минут, при блеске сухих молний, на экране крупным планом демонстрировалось её лицо с расширенными и затуманенными зрачками, а из динамиков раздавались оргиастические стоны в нарастающих темпе и громкости, пока не наступило удовлетворение: глаза мягко увлажнились, полился дождь, публика в зрительном зале облегченно вздохнула, после чего действие пошло своим чередом. Это любопытный феномен, имеющий прямое отношение к цензуре, о которой ты писал. В наших фильмах нельзя предаваться оргазмам в постели, но сидя в беседке и целуя руку — вполне. Режиссер хитроумно, как видишь, обошел цензуру и создал перл сексуальной сцены, пронзительности которой не в последнюю очередь способствовало идеологическое ханжество. На фото: Монастырский с Агамовым-Тупицыным (крайние слева).

Никита Алексеев. «Одуванчики», 1989 год.