Паломнический центр «Святой Афон»

Напрасно ты думаешь, что люди от скорбей погибают. Напротив, из Святого Писания видим, что скорби приближают людей ко спасению, если кто не малодушествует и не отчаивается, а вооружается терпением со смирением и преданностью воле Божией. И ты ещё подожди, как и чем кончится дело. ☦️ Преподобный Амвросий Оптинский Доброй ночи.

️Никогда, Боже упаси, ни ради чего, ни ради кого бы то ни было не разговаривать в алтаре, если бы даже пришлось и потерпеть за это; ибо Сам Господь тут присутствует! И трепеща, во страхе предстоят Ему все Херувимы и Серафимы и вся Сила Божия. Кто же возглаголет пред лицем Его! ☦️ Преподобный Серафим Саровский.

Сегодня вечером: Солнечное утро Музыка Сергея Чекалина

— Садитесь, — спокойно ответил молодой мужской голос. — Довезу. Тепло салона обволокло её, как пуховое одеяло. Играло радио — что-то тихое, ненавязчивое. Лена начала оттаивать. Она потерла щеки, готовясь снова, как всегда, предложить денег, или просто поговорить о празднике, но водитель молчал. Они проехали половину пути. За окном мелькали праздничные витрины, гирлянды. И тут водитель, не поворачивая головы, вдруг спросил: — А вы ведь в том церковном магазине работаете? Елена вздрогнула. — Да… А откуда вы знаете? Парень помолчал секунду, словно взвешивая, не показаться бы сумасшедшим, а потом повернулся к ней. В свете уличного фонаря она увидела его глаза — спокойные, с какой-то лукавой искрой. — Вы знаете… — медленно произнес он. — Тут такое дело. Кто-то из ваших, месяца четыре назад, забыл у меня в машине пакет. Мир Елены покачнулся. — Какой… пакет? — голос её предательски сел. — Да белый такой. Обычный. Я тогда подвозил женщину одну, суетливая такая, спешила очень. Выскочила, а я потом назад глянул — лежит. Я посмотрел внутрь — а там иконы бумажные. И записки какие-то. Елена перестала дышать. Кровь зашумела в ушах так, что заглушила шум мотора. Этого не могло быть. Этого просто физически не могло быть. По теории вероятности — ноль шансов. В Москве и области — миллионы машин. — И… где он? — прошептала она одними губами. — Да вот он, — парень небрежно кивнул назад. — Так и катается со мной на заднем сиденье. Всё рука не поднималась выкинуть. Вроде святое, а куда деть — не знал. Да и вожу я редко кого сзади. Вот он там и прижился. Елена медленно, словно во сне, обернулась. Шея хрустнула от напряжения, но она этого не почувствовала. Её взгляд впился в полумрак заднего сиденья. Там, в углу, сиротливо притулившись к спинке, лежал он. Тот самый белый полиэтиленовый пакет. Немного помятый, запылившийся, переживший осень и начало зимы в этом железном ковчеге, но живой. Елена протянула дрожащую руку. Пальцы коснулись прохладного пластика. Это прикосновение прошило её током от макушки до пят. Она рванула пакет к себе, прижала к груди, как мать прижимает найденного в толпе ребенка. Послышался знакомый шорох — звук сухой бумаги. — Вы... вы не представляете... — Елена начала глотать воздух, чувствуя, как горло перехватывает горячий спазм. Слезы брызнули из глаз мгновенно, без предупреждения. — Вы не представляете, что вы возили! Парень удивленно покосился на рыдающую пассажирку. Он явно не ожидал, что старый мусор вызовет такую бурю. — Там не просто бумага, — всхлипывала Лена, гладя пакет замерзшей перчаткой. — Там люди! Живые души! Я молилась о них четыре месяца! Я думала, я их убила своим разгильдяйством, а они... они всё это время ехали со мной. С вами! Она судорожно развязала узел. Достала пачку листочков. Вот они. "О здравии болящей Нины". "О упокоении воина Александра". Знакомый почерк бабушки Серафимы. Каракули деда Ивана. Лики бумажных иконок смотрели на неё спокойно и кротко, словно говорили: "Ну чего ты, маловерная? Мы просто ждали Рождества Христова". Ни одна записка не выпала. Ни один уголок не помялся. — Да я всё хотел выкинуть, честно, — смущенно признался водитель, выруливая к храму. — На мойку приезжаю, думаю: ну всё, сейчас выгребу хлам. А рука не поднимается. Лежит и лежит. Вроде иконы, грех выбрасывать. Ну, думаю, пусть как оберег катается. А оно вон как... Хозяйка вернулась. Елена смотрела на профиль этого простого русского парня и видела не водителя, а Херувима. Пусть в футболке (теперь уже в свитере) и с нелепой висюлькой на зеркале, но Херувима, поставленного Самим Господом охранять человеческие молитвы. Какова была вероятность? Математики сказали бы: одна на сто миллионов. В гигантском муравейнике Подмосковья, где тысячи машин ежедневно снуют туда-сюда, где люди меняют маршруты, продают автомобили, уезжают в другие города... Спустя сто двадцать дней выйти на ту же точку трассы, в ту же самую минуту, чтобы остановить ИМЕННО ЭТУ машину. Это была не математика. Это была высшая небесная логистика. Святитель Николай, прищурившись, свел два пути в одну точку, чтобы показать: у Бога нет потерь. У Бога есть только временное хранение. Машина мягко затормозила у церковных ворот. Над куполами, усыпанными звездами, плыл низкий, густой звон — начиналась праздничная служба. Елена вцепилась в ручку двери, но замерла. Она повернулась к парню. Её лицо, мокрое от слез и красное от мороза, сияло так, что в салоне стало светлее. — Как тебя зовут? — спросила она тихо. — Андрей, — удивился он. — Андрей... — повторила она, запоминая это имя навсегда, чтобы вписать его в самое первое "О здравии" на ближайшей Литургии. — Андрей, ты сегодня не меня довез. Ты сегодня чудо привез. Спаси тебя Христос! Она хотела дать ему денег — всех, что были в кошельке. Хотела отдать ему свой телефон, душу, сердце. Но вместо этого просто перекрестила его — размашисто, по-матерински. — С Рождеством Христовым тебя, Андрей! — И вас... — он улыбнулся, и эта улыбка была теплее печки. — С Рождеством. Бегите, а то опять опоздаете. Елена выскочила из машины. В руках она сжимала пакет — свое сокровище, свою возвращенную совесть. Она бежала по заснеженной дорожке к храму, поскальзываясь, едва не падая, но чувствовала за спиной крылья. Внутри храма было тепло и пахло хвоей. Горели сотни свечей, золотом отливали ризы. Хор пел "С нами Бог". Елена протиснулась сквозь толпу прихожан к свечному ящику. Алтарник Миша как раз выходил за записками. — Миша! — зашептала она громко, суя ему в руки мятую пачку листочков, которые еще хранили запах автомобильного салона. — Миша, родненький, в алтарь! Срочно! Это те, потерянные! Вернулись! Миша округлил глаза, но лишних вопросов задавать не стал — в Рождественскую ночь и не такое бывает. Он кивнул и скрылся за Царскими Вратами. Елена опустилась на колени перед аналойной иконой Рождества Христова. Сердце колотилось где-то в горле, но теперь это был ритм не страха, а ликующей, звенящей радости. Она слышала, как дьякон начал читать ектенью. И знала: сейчас, там, на Престоле, священник развернет те самые записки. И имена, пролежавшие четыре месяца в "плену" на заднем сиденье старенькой иномарки, взлетят ввысь вместе с ангельским пением. Им не нужно было звучать в августе. Им нужно было прозвучать сегодня. В ночь, когда Небо опускается на землю, чтобы обнять каждого — даже такого разиню, как она. Она посмотрела на икону Николая Чудотворца. Старичок с высоким лбом смотрел на неё строго, но в уголках его глаз таилась улыбка. Казалось, он говорил: "Ну что, набегалась? А Я же говорил: всё управим. Только верить надо, Лена. И в попутках не зевать". Мы часто плачем о потерянном, не зная, что оно не потеряно, а просто отложено до срока. Бог — не бюро находок, Он — Хранитель Смыслов. Иногда Ему нужно спрятать наши прошения в пыльном салоне случайной машины, чтобы через четыре месяца вернуть их нам вместе с верой в чудо. Случайностей не бывает. Бывают лишь встречи, назначенные на Небесах, на которые мы порой опаздываем, но Бог — никогда. Этот случай произошел с подписчицей автора Еленой. Автор рассказа: © Сергий Вестник

ОНА ПОТЕРЯЛА ЗАПИСКИ В АВГУСТЕ, ЧТОБЫ БОГ НАШЕЛ ИХ К РОЖДЕСТВУ В пакете были не деньги, а живые души — сотни записок, доверенных ей людьми. Она потеряла их на трассе. Казалось, навсегда... Август две тысячи пятого года плавил подмосковный асфальт в черную, липкую тянучку. Воздух дрожал над трассой, веяло перегретым металлом, пыльной лебедой и дешевой масляной краской. Это был запах стройки. Запах надежды. Елена смахнула со лба пот тыльной стороной ладони, перепачканной в побелке. В свои «без пяти сорок» она носилась по этому миру не как почтенная мать семейства, а как заведенная юла. В одной руке — список стройматериалов для храма (цемент, гвозди, доски-пятидесятка), в другой — накладные для церковной лавочки, крошечного «островка веры» полтора на полтора метра, который она выбила в шумном городском продуктовом магазине. Приход был нищим. Деревенский храм, истерзанный годами советского забвения, поднимался с колен мучительно, со скрипом, на медные вдовьи деньги. Лена была здесь всем: и старостой, и снабженцем, и той самой «ломовой лошадью», на которую батюшка грузил все неразрешимые задачи. — Ленка, ты не бегаешь, ты низко летаешь, — шутили прихожанки, глядя, как она с сумками наперевес штурмует автобусную подножку. Но в этот день, в самую макушку Успенского поста, автобуса не было. Она стояла на раскаленной обочине, щурясь от злого, белого солнца. До города — два километра. Вроде рукой подать, но время поджимало горло. Лавку закрывать нельзя, там люди ждут. И везла она в этот раз груз не тяжелый, но такой, что руки жгло. В белом, шуршащем пакете, аккуратно свернутые трубочкой, лежали не деньги. Там были сорокоусты. Чужие имена. «О здравии болящего Николая», «Об упокоении убиенного воина Сергия», «О вразумлении заблудшей отроковицы Фотинии»… Десятки листочков, исписанных дрожащими старческими почерками. Это была чья-то боль, чья-то последняя надежда, доверенная ей, Елене. Вместе с записками в пакете лежала пачка бумажных икон, которые просили привезти для новокрещеных. — Господи, пошли колесницу, — прошептала Елена, переминаясь с ноги на ногу. Туфли натёрли мозоль, а жара пробиралась под кофту липкими пальцами. На трассе показалась серебристая точка. Елена вскинула руку — жест отчаяния и надежды одновременно. Машина, старенькая иномарка, вильнула к обочине, обдав её облаком пыли. — До города не подбросите? Опаздываю страшно! — выпалила она, заглядывая в салон. За рулем сидел паренек лет двадцати пяти. Обычный. Футболка, короткая стрижка, на зеркале заднего вида болтается какой-то ароматизатор-ёлочка. Не бандит, не таксист, просто человек. — Садитесь, — кивнул он. — Мне по пути. Елена плюхнулась на переднее сиденье, с наслаждением ощутив прохладу салона. Пакет с записками и иконами она, чтобы не мешал пристегиваться, бережно положила назад. На заднее сиденье. Ехали быстро. Лена, в своей обычной манере, тут же затараторила: — Спаси Господи, вы меня просто выручили! У нас там в храме леса снимают, а я в лавку не успеваю, народ ведь после работы пойдет… Парень молчал, лишь изредка кивал, улыбаясь краем губ этой странной, гиперактивной пассажирке. — Вот здесь, у перекрестка! — скомандовала она через пять минут. Машина затормозила. — Сколько с меня? — Елена потянулась к кошельку. — Да бросьте, — отмахнулся парень. — Какие деньги. Вам нужнее. — Ой, дай вам Бог здоровья! И невесту хорошую! — просияла Елена. Она распахнула дверь, выскочила на тротуар, захлопнула дверцу и, не оглядываясь, побежала к стеклянным дверям магазина. В голове щелкал калькулятор дел: «Так, свечи принять, выручку пересчитать, батюшке позвонить…». Она влетела в свою каморку 1х1,5 метра, выдохнула, привычно перекрестилась на икону Богородицы «Неупиваемая Чаша» и полезла в сумку. Рука наткнулась на пустоту. Елена замерла. Сердце, которое только что колотилось от бега, вдруг пропустило удар, превратившись в ледяной камень. Пакета не было. — Нет… — прошептала она, шаря руками по прилавку, по карманам, выворачивая сумку наизнанку. — Нет, нет, нет! Память услужливо, с кинематографической четкостью, прокрутила пленку назад: вот она садится в машину. Вот она поворачивается. Вот она кладет белый пакет на серое велюровое сиденье сзади. Вот она выходит. Дверь хлопает. Пакет остается там. Елена выскочила из магазина как ошпаренная. Она выбежала на дорогу, вглядываясь в поток машин, удаляющийся к горизонту. Сотни красных стоп-сигналов. Тысячи колес. Какой была машина? Серая? Серебристая? «Тойота»? «Ауди»? А номер? — Номер… — Елена схватилась за голову, сжимая виски до боли. — Я не посмотрела номер! Она стояла посреди улицы, а мимо текла равнодушная городская жизнь. Где-то в этом железном потоке уезжала машина, увозящая в неизвестность десятки душ. Живых и усопших. Тех, кто ждал молитвы. Тех, за кого бабушки отдали свои последние, «гробовые» рубли. Это была катастрофа страшнее, чем потеря кошелька. Потерять деньги — это беда. Потерять доверенные тебе имена — это предательство. Вечер превратился в ад. Елена вернулась в храм чернее тучи. Она не могла найти себе места. Ей казалось, что с икон на неё смотрят с укором. «Как же ты так, Лена? Мы тебе доверились…». Отец настоятель, выслушав её сбивчивую, пропитанную слезами исповедь, тяжело вздохнул. — Грех, Лена. Халатность, — сказал он строго, но, увидев её побелевшие губы, добавил мягче: — Но отчаяние — грех ещё больший. Ты не нарочно. Теперь у тебя одно лекарство — молитва. Проси святителя Николая. Он у нас главный по дорогам и потерям. И молись за водителя того. Может, совесть в нем проснется, вернет? — Как он вернет, батюшка? — всхлипывала Елена. — Он меня первый раз видел. И где меня искать — не знает. Город огромный. — А у Бога город маленький, — ответил священник. — Всё на ладони. Потянулись дни, полные липкой, разъедающей тоски. Август сменился дождливым сентябрем. Потом ударили первые заморозки. Листва облетела, обнажив черные ветки, похожие на трещины в небе. Елена жила с постоянным чувством вины. Каждое утро, становясь на правило, она добавляла к молитвам свое, личное, выстраданное прошение: «Господи, помяни всех тех, чьи имена я, окаянная, потеряла! Ты Сам знаешь их имена, Господи, у Тебя они все записаны. И прости меня, растеряху… И раба Твоего, водителя того, сохрани, и вразуми его с пакетом этим что-то сделать… Не выкинуть!». Самое страшное было представить, как тот парень находит пакет, видит «какие-то бумажки» и просто швыряет их в урну. Святыню — в мусор. От этой мысли Лену бросало в жар. Она вглядывалась в каждого водителя серебристых машин. Она пару раз даже кидалась к похожим авто, пугая людей, но всё было тщетно. Сорокоусты исчезли. Пропали. Растворились в пространстве и времени. Пришла зима. Снег укрыл стройку, укрыл дороги, но не укрыл её совести. Она продолжала носить этот камень в груди, уже почти смирившись, что это её епитимья на всю жизнь. 6 января 2006 года. Рождественский сочельник. Мороз стоял такой, что дыхание перехватывало. Деревья стояли в хрустальных ризах, небо было высоким, звенящим, глубокого синего цвета — того самого цвета, какой бывает только перед Рождеством. Город замер в ожидании первой звезды. Елена закрыла лавку пораньше. Сегодня служба. Праздничная, великая! Нужно успеть на Всенощную. Нужно помочь украсить аналой еловыми лапами. Она снова стояла на той же самой дороге. Ветер швырял в лицо колючую снежную крупу. Руки в перчатках закоченели, нос покраснел. Автобуса, как по злой иронии судьбы, снова не было. — Ну, Николай Угодник, выручай, — простучала зубами Лена, поднимая руку навстречу слепящим фарам. — Не дай опоздать к Родившемуся Христу! Из морозного тумана вынырнула машина. Темная, заляпанная грязью и снегом, она не была похожа на ту, летнюю. Да и кто вспомнит детали спустя четыре месяца? Елена рванула дверцу. — С наступающим! До храма не подбросите? Очень нужно! — выдохнула она вместе с облаком пара.

Не обращай внимания на то, что тебе говорят, когда обижают. Ты молись Богу, чтобы Он каждому дал благого ангела, а тебе - душевный покой. И когда со всеми примиришься, всем пожелаешь добра, тебя ничего не будет мучить. А так мы сами себя поедаем и разрушаем психически и физически, и заболеваем, и все потому, что не справились с плохими мыслями. А потом намного труднее приходить в себя. ☦️ Старец Фадей Витовницкий

Мысли вслух: Если ты не болен, если ты не страдаешь - то это не потому, что ты такой везунчик, а потому, что Господь призывает тебя к соучастию в страдании других! Ты должен быть глазами для слепого, ушами для глухого, ногами для хромого. Ты должен быть помощником инвалидам, людям, которые сами не могут двигаться, чтобы в этом служении являлась Христова Любовь. ☦️Святитель Лука Крымский (Войно-Ясенецкий)

О, Пречестная Владычице Богородице, Всечестная наша Мати Игумение, всех православных обителей иноческаго жития, во Святей Горе Афонстей и по всей вселенней сущих! Приими смиренныя моления наша и принеси яко Всещедрому Богу нашему, да спасет души наша Своею благодатию. Воззри на ны милосердным Твоим оком и соверши Сама о Господе наше спасение, понеже без милости Спаса нашего и Твоего святаго о нас ходатайства, мы, окаянные, не возможем совершити свое спасение, яко окаляхом житие наше в суетах мирских, ибо время приближается жатвы Христовой и день Страшнаго суда приспе. Мы же, окаянныя, погибаем в бездне греховной, нерадения ради нашего, по реченному от святых отцев, первоначальников ангельскаго по плоти жития: яко последнии монаси нерадением жития своего уподобятся мирским людем, еже и сбыстся днесь, ибо иночество наше плавает житием своим на море житейстем среди великия бури и непогоды; ибо наши святыя обители в прахе пребывают грехов ради наших, Всеправедный Господь наш Иисус Христос, тако благоволи, мы же, недостойнии, не имеем где главы подклонити. О сладчайшая наша Мати Игумение! Собери ны, разсеянное стадо Христово, во едино и спаси всех православных христиан, сподоби райския жизни со Ангелы и всеми святыми во Царствии Христа Бога нашего, Емуже честь и слава со Безначальным Его Отцем и со Пресвятым и Благим и Животворящим Духом во веки веков. Аминь.

Сегодня для вас этот анимационный фильм снятый по Благословению Святейшего Патриарха Кирилла. ПЕРЕСВЕТ И ОСЛЯБЯ Куликовская битва.

Доброго утра и хорошего дня! Сегодня мы вспоминаем Великих Русских Витязей! Ими были отдавшие свою жизнь за Русь Святую монахи Пересвет и Ослябя. Вячеслав Капорин - Пересвет и Ослябя Куликовская битва