Записки Штабс-Капитана

Полет между слоями облачности на рассвете

Наверное, тяжелее всего даётся период тишины. После резкого проседания фронта на Харьковском направлении и длительного периода стабилизации ситуации всё внимание командования как Вооружённых Сил, так и ВВС переключилось к действиям на этом участке. Но тех отчаянных вылетов, что были на Херсоне, больше не было. Противник на время залег. Он берёг силы. Старался уйти как можно глубже в землю. В таких условиях нам, бомбардировщикам, ставили задачи по точечному огневому поражению. Я опять почувствовал внутреннюю ломку. Мне было мало полётов на пуски управляемых ракет, хотя они тоже несли большую опасность, в этот период Су-34 также несли потери. Организму недоставало того бунтарского прилива адреналина, который врывается только тогда, когда самолёт выходит на линию боевого курса, неся под собой свободнопадающие бомбы. Когда ты видишь отчаянные попытки противника отогнать тебя. Стрелковым вооружением, переносными ракетными комплексами — не так важно. Когда единственным шансом выжить становится высота крон деревьев. Когда цель несётся на тебя, а ты только и ждёшь заветного тонального писка на сброс бомб. И той силы, с которой палец вжимает ребристую боевую кнопку. Даже сейчас, когда я пишу эти строки, голову догоняет отголосок того чувства. Чувство лихой и опасной кавалерийской атаки. Та же пыль степей. Та же лёгкая летняя взвесь. Тот же ошарашенный противник. Только вместо стука копыт — натужный гул двух мощных двигателей. А вместо удара пикой или шашкой — тряска от сброшенных бомб. Мне не стыдно признаться в том, насколько это было страшно. Страшно было настолько, что дрожь в коленях у меня прошла сильно не сразу после окончания Херсонского этапа. Но насколько это было завораживающе. Да, этого мне не хватает больше всего. Не хватает той спайки между лётчиками, которая могла родиться только в таких вылетах. Когда ты вместе с соседним экипажем, в одном строю, идёшь бить засевшего противника. То общее взаимодействие в воздухе. Этот этап боевых действий сформировал закрытый клуб лётчиков, в котором не было чужих. Когда в дальнейшем к нам стали приходить молодые пилоты, я смотрел на них по-другому. Они были моими товарищами. Но они были другие. Они были за границами нашего закрытого клуба. Незаметно подошёл октябрь. Погода на Азовском море совсем испортилась. Начались первые похолодания, плотные утренние туманы. Вернулись с учений наши экипажи. Некая пауза, за которую можно принять отсутствие тех оборонительных темпов боевых вылетов, позволила нам сосредоточиться на учебно-боевых вылетах. Не полностью. Роскоши в виде продвижения по программе подготовки мы так и не могли себе позволить. Но периодические проверки мы наконец-то могли летать свободно, когда это было необходимо. К нам даже прислали молодые экипажи. Они должны были подтянуть свой уровень боевой подготовки, который позволит приступить к ведению боевых действий. У нас всё ещё не было замен. Поэтому попытка создать запас готовых экипажей не могла нас не радовать. Дома, в пункте постоянной дислокации, с началом боевых действий подготовка новых экипажей сильно замедлилась. Вместе с нами, молодыми лётчиками, улетели те немногие инструкторы в виде командиров звеньев и командного состава эскадрилий, которые должны были летать с приходящими по выпуску лётчиками. К тому же мы выгребли почти все рабочие самолёты, заменив те, что к октябрю 2022 были сбиты или не могли летать по техническим причинам. Новые самолёты, перекрывшие потери, нам только предстояло получить. Наша бомбардировочная группа будет участвовать в СВО изначальным составом (тех, кто не был сбит), позволяя себе только единоразовый отпуск раз в год. Фактически, на СВО я и мои товарищи прослужим больше, чем на Дальнем Востоке. Как раз при выполнении очередного тренировочного полёта, 17 октября 2022, на Ейск упал Су-34, пилотируемый новым экипажем. При взлёте в тракт обоих двигателей попала стая птиц, которые активно мигрируют по лётному полю в это время года. Правый двигатель потерял тягу почти полностью, левый лишился её больше чем наполовину. Набрав максимально возможную в таких условиях скорость и высоту, экипаж решил направить самолёт в лиман, который находился строго по курсу взлёта. Самолёт не долетел до воды считанные сотни метров, упав на многоквартирный дом. Погибли мирные жители. Эта ужасная катастрофа с силой ударила по всем нам. Те экипажи, которые дежурили на аэродроме, выехали на место трагедии вместе со спасателями. Меня эта ужасная новость застала на отдыхе. Из казармы мы срочно прибыли на аэродром. Мы наблюдали за развитием ситуации через интернет. Погибли мирные жители. Самая страшная ситуация для любого лётчика. Потеря контроля над ситуацией. Падение на жилые застройки. Проще погибнуть вместе с самолётом, но увести отказавшую машину. К сожалению, такого варианта у экипажа не было. Посадочный курс делит город ровно пополам. Слева и справа по полету также находились дома. Манёвр уклонения потребовал бы исчерпания того запаса скорости, который оставался у экипажа, поскольку для создания крена необходима какая-то минимальная перегрузка, которая, в свою очередь, сжигает скорость. Самолёт рухнул бы быстрее, принёс ещё больше разрушений. Впоследствии я принимал участие в работе комиссии по расследованию, которая провела все необходимые расчёты траектории полёта. Версия с выходом в море оставалась единственно возможной. Но и на неё, к сожалению, не хватило запаса скорости. Поистине ужасная трагедия. Даже сейчас, по прошествии времени, писать об этом тяжело. Мне есть о чём написать, но из уважения к погибшим делать этого я не буду. Следственный комитет вынес своё решение. И оно максимально правильное. Так или иначе, боевой самолёт упал на мирный город. Экипаж катапультировался и после восстановления в госпитале убыл обратно. На этом учебные полёты закончились. Эта катастрофа поменяла многое. В том числе и отношение командования к нам, лётчикам бомбардировочной группы. Нет смысла писать о том, что происходило после. Мы так же продолжали выполнение боевых вылетов. Но общая обстановка сильно поменялась. В этой ситуации мне хотелось только одного — действия. В такой сложный момент в мою историю опять вмешался случай, который невидимой нитью вёл меня всё это время. Я вместе со Стальным получил возможность попасть в специальный отряд лётчиков, эскадрилью которых собрал лично командующий ВКС. Я снова мог начать действовать. ----------------------------------------------- В начало Предыдущая часть Глава 1 Глава 2 Глава 3 Глава 4 Глава 5

Вспоминаю одни из последних вылетов на Херсон. В то раннее утро, которое вдобавок встретило нас плотным туманом, когда мы небольшой группой экипажей направлялись к своим самолётам, нас подрезали два зелёных армейских патриота. Из них вышла группа полковников во главе с высоким седым генералом – командующим нашей воздушной армии. Выйдя из автомобиля, он энергично зашагал прямо на нас. Как-то автоматически мы быстро построились в одну шеренгу. Генерал пожал руку каждому, поблагодарив за работу. Крайним в шеренге стоял старый штурман. Его, по-отечески, генерал обнял и, пользуясь преимуществом в росте, наклонившись, чмокнул в макушку. За свою лётную службу наш старый штурман успел примерно в таком же ключе пообщаться с бывшим президентом Сирии Башаром Асадом, успев сфотографироваться между двух президентов, когда в Сирию с визитом прибыл Владимир Путин. Последний вылет на Херсон я совершил 14 сентября, выполнив двадцать три вылета в район «кишки», доведя общий счёт до 102 вылетов. Завершился ещё один динамичный этап участия нашей бомбардировочной группы в боевых действиях. Он закончился так же, как и начался, – внезапно. Боевые задачи просто перестали поступать. Фронт снова пришёл в движение, в состояние новой перестройки. Мы продолжили выполнять полёты на уничтожение одиночных целей управляемыми ракетами на восточном участке, где противник наконец потерял темп. Итак, оглядываясь назад, можно с уверенностью сказать, что в тактическом плане ВС РФ на нашем участке боевых действий достигли главного успеха – сковывание занятого на 10 километров в глубину плацдарма ВСУ. Выход противника был купирован созданием зоны постоянного огневого воздействия. И хотя полностью переправы через Ингулец уничтожить не удалось, десант противника эффективно уничтожался в глубине. Тактика контролируемого огневого мешка показала себя наиболее оправданной. Фланги, располагающиеся на высотах, смогли устоять в первые сутки боевых действий, контролируя основную низину. Преимущество в артиллерии и авиации позволило крепко держать противника под постоянным огнём. Не без отходов, но всё же. В стратегическом плане наступление ВСУ в августе–сентябре для нас было менее удачным. Да, противник был остановлен. Стратегическую задачу выхода к Бериславу и Новой Каховке, равно как и к Каховской ГЭС, противник выполнить не смог. Рассечение нашей южной группировки не случилось. Контроль над сухопутным коридором остался за ВС РФ. Постоянные удары тактическими ракетными комплексами ВСУ по нашей логистике привели к повышенным расходам сил и средств, потерям в тыловых районах. Однако ВСУ удалась главная часть плана стратегического наступления – отвлекающий манёвр на Херсонщине, который вынудил нас перебрасывать значительные силы с того участка, где в дальнейшем был нанесён главный удар, – на Харьковщине. Меня не покидало ощущение, что главного направления всё же не было. Противник вёл гибкое наступление, прощупывая линию боевого соприкосновения. Получив ограниченный успех на Херсонщине, он всё же перебросил резервы на наш участок. Это было заметно как по резко возросшему количеству наведённых переправ, которые я бомбил лично, так и по общему нажиму сил. Херсон-22 стал самым интенсивным по боевым вылетам для нашей бомбардировочной группы. Да, тут стоит добавить, что в основном на это повлияло отсутствие части экипажей, которые вместе с самолётами убыли на учения. К сожалению для нас, противник вовремя оценил обстановку. В кратчайшие сроки оборона у Изюма и дальше пала. Но всё же, если говорить об успешности действий нашей бомбардировочной группы, как и авиации в целом, я считаю, что они были успешны. Не только в вопросе действий по выявленным целям, но и в вопросах общего взаимодействия. Впервые после Киева я чувствовал не оторванность от общих сил, не страх. Я чувствовал, как один общий организм решает боевую задачу. В небе постоянно висели А-50, ведя общее руководство боем. Армейская авиация действовала по вызову, обеспечивая оперативную поддержку наземных сил, а также осуществляя логистику в тактическом плане. Мы, бомбардировщики, работали по вновь выявленным маломобильным и стационарным целям, в основном по десанту и переправам, по пунктам временного размещения, по лесополосам. Не было и того хаоса в радиоэфире. Если в начале СВО на наше вынужденное радиомолчание пункт управления неминуемо отозвался бы истошными попытками найти нас, забивая и без того переполненный открытый эфир, то сейчас этого никто не делал. Если экипажи в какой-то момент времени замолкали, значит, так было надо. В тактическом плане авиация закрыла потребности в огневом поражении. Да, это частично объяснимо малым участком боевых действий. Авиация не рассыпалась по площади, концентрируя весь свой условный вес залпа. Но важной частью этого тактического успеха был и полученный ранее боевой опыт. Наши старые экипажи действовали автоматически, так, как уже отработали под Киевом. Подготовка к полёту, а самое главное – ситуативные действия непосредственно над противником – были на порядок выше наших действий ранее. Я видел это своими глазами. То же касалось и вновь прибывших экипажей: они быстро подхватили тот же уровень. Тем не менее, на мой взгляд, стоит разделить выполненные задачи на два вида: те, выполнения которых давались наиболее хорошо, и те, где бомбардировщики могли действовать более успешно. К первому типу относятся боевые задачи на поражение живой силы и техники ВСУ. Противник из-за равнинной местности не имел природных укрытий и возможностей к маскировке. Он вынужден был концентрировать силы для дальнейшего броска. Такие концентрации личного состава и техники оперативно вскрывались силами разведки. Типичной целью были занятые дома и лесные массивы. Мощности наших боеприпасов было более чем достаточно. Четвёрка Су-34 буквально в состоянии уничтожить небольшие посёлки обычными универсальными бомбами типа ФАБ-500. Такие задачи решались максимально эффективно и оперативно. Ко второму типу я отнёс действия по наведённым понтонам, по средствам высадки личного состава. Исходя из технических особенностей полупогружных понтонов, которые вдобавок часто меняли своё местоположение, быстрый прорыв к ним лишал возможности вовремя корректировать прицельные комплексы. Понтон банально труднее обнаружить с малых и предельно малых высот. Когда ты идёшь по руслу реки, вся та пёстрая подстилающая поверхность сливается воедино. Наверное, поэтому для лётчика важно правильное цветовосприятие зелёного. Речная вода, которую ты видишь под острыми углами, преломляет и отражает падающий на неё свет. На её глади очень сложно разобрать полупогруженный мост, который так же выкрашен в зелёный. Эти условия буквально лишают возможности скорректировать прицельную марку, которая заранее указывает местоположение принятых ранее координат. Вдобавок к огню противника, который сопровождает тебя и пытается если не поразить, то хотя бы отогнать от цели. Из-за чего зачастую бомбометание по ней велось с ошибкой. Исправить ситуацию могли бы средства корректировки цели и передачи данных на самолёты. Передовые авианаводчики, расчёты БПЛА могли бы точнее передавать актуальные данные по вновь вскрытым координатам цели. К сожалению, таких средств для Су-34 тогда не существовало. Действия на Андреевском плацдарме меня многому научили. Я переосмыслил возможности ударной авиации в вопросе непосредственной поддержки наземных сил. Херсонщина навсегда врезалась в память, оставшись в ней неким отдельным периодом всего моего участия в СВО. Я заметил это не только в себе. Мои товарищи приобрели бесценный боевой опыт, который мало кто в мире имеет. Херсонщина осталась в памяти доведённой до автоматизма способностью действий в усложняющейся обстановке, в способности быстрее реагировать на угрозу, а самое главное – в способности её заметить. ----------------------------------------------- В начало Предыдущая часть Глава 1 Глава 2 Глава 3 Глава 4 Глава 5

Как это все выглядело со стороны. Херсонское направление, 2022.

Я тут же дёргаю ручку на себя. Мы подпрыгиваем вверх. Стрелка высоты полетела туда же. На экране угроз резко засветились красные стрелки. Я с силой пихаю разогнавшийся самолёт вниз. Правой рукой ослабил притяг ножных обхватов, которые удерживают мой таз в одном положении, не давая елозить при перегрузке. Максимально возможно освободившись от ремней, перекидываюсь в сторону штурмана. Веду самолёт, глядя через его часть фонаря. Сильно мешает серединная часть переплёта фонаря. Стальной то и дело подсказывает, куда рулить. Очень неудобно ломать схему осмотра приборов. Контролирую параметры через экран штурмана. Жёлтая стрелка указателя курса упала вправо. – Разворот на боевой, пошли вправо! – подсказывает Стальной, прижавшийся к правому обрезу своего катапультного кресла. – Долбаная птица! – ругаюсь я. Мы идём на цель. Серо-зелёные посадки тут же оживают. Впереди горят разрывы бомб экипажа Пчела. Ветер встречный. Гонит поднявшуюся пыль на нас. Серый хвост земли и пепла указывает путь. Сухие жёлтые вспышки беззвучно загораются и тут же гаснут. Мы разворошили улей. Красные тонкие трассеры бегут вслед Пчелу. ПИИИИП! – Зажал БК! – кричу я, силой вжимая боевую кнопку. ЦОК! ЦОК! ЦОК! ЦОК! ЦОК! ЦОК! – с держателей поочерёдно сходят бомбы. Ответные раскаты догоняют самолёт. Бомбы взорвались. Маневрирую. – Отстреливай! – Да отстреливаю я! – кричит Стальной, зажимая кнопку отстрела ловушек. Отойдя на безопасное расстояние, я наконец могу поднять машину выше, не опасаясь рельефа, летя по приборам. Мы набрали триста метров. Идём к побережью. Кровь птицы запеклась под уходящим солнцем. Вместо алой стала тёмной. Чёрная рука циклона накрыла побережье. Мы не можем прямо сейчас идти вдоль побережья, где ещё относительно свободно. Как оказалось, всё это время в районе Новой Каховки располагался особый район стационарного ПВО, который в автоматическом режиме сбивает всё, что находится в секторе 27°. О нём мы узнали совсем недавно, всё это время возвращаясь через этот опасный сектор. Наконец преодолеваем берег. Уходим в море. Сильный ливень тут же смывает всё с остекления. – Хоть какой-то плюс, – говорит Стальной. Впереди огромное чёрное нечто заглатывает горизонт. Резкие белые молнии бьют в воду то тут, то там. Мы идём прямо на шторм. Слева, над сушей, та же картина. – Включай РПО, уходим на сушу, – говорю я Стальному. На экране РЛС всё в белых пятнах. На наших старушках нет метеорежима обхода грозы. Мы обходим наиболее яркие радиоконтрастные точки. Они самые опасные. Пчел шмыгнул вверх и исчез в облачности. – Мы... тут... – связь обрывается. В таких условиях она крайне неустойчива. Везде, где хватает взгляда, ширится чёрный циклон. Он уходит дальше по суше. Мы зажаты. Обходить слева его нельзя: я не знаю, как далеко надо отойти. В условиях плохой навигации и малого остатка топлива это опасно. Набор высоты тоже не безопасен: в наборе мы войдём в самую гущу непогоды. Нас ведёт тонкая яркая полоса – береговая линия, которую видит наша РЛС. – Давай влево. Теперь вправо, – напряжённо диктует Стальной. Он старается успеть за новым приходом антенны, которая рисует ситуацию дальше. Самый страшный полёт в моей жизни. Не считая удара молнии в кабину годом позже. Наконец на РЛС виднеется характерный мыс. Мы подходим к аэродрому. Окончательно темнеет. Мы в сердце непогоды. Снизу прорываются огни Мариуполя. – Давай выше, там же Азовсталь, – подсказывает Стальной. Огромные трубы завода прямо под нами. Я немного набираю высоту. Огни города исчезают. Мы сейчас в чём-то, не имеющем времени. Серая субстанция окутала самолёт. Вспышки навигационных огней подсвечивают всё вокруг поочерёдно красным и зелёным, раздражая взгляд. И вдруг – всё резко кончилось. Мы плавно вырвались из объятий циклона. Внизу мирно горят посёлки. Впереди виднеется вечерний Таганрог. Тряска закончилась. Какое-то время летим молча, думая над произошедшим. – Вас наблюдаем. Наконец-то вы появились. – Зайдём с севера, с обратным стартом, – докладываю я, наблюдая через фонарь штурмана огни аэродрома. – Понял, выполняйте, – произнёс РП. – Пара, боевая единица! – весело жмёт мне руку Пчел. – Ты как долетел вообще? – Брон успел найти лазейку, мы прошли между слоями, – рассказал он. Ещё один день закончился. У самолётов уже стоят наши ночные сменщики. ----------------------------------------------- В начало Предыдущая часть Глава 1 Глава 2 Глава 3 Глава 4 Глава 5

6 сентября 2022 начались крупные наступательные действия противника на соседнем, Харьковском, направлении. 8 сентября была занята Балаклея. К 11 сентября противник был уже в Изюме. Наши подразделения вынужденно отходили за Оскол. Стабилизировать ситуацию удастся только к октябрю. Мне наконец стала понятна вся ситуация в целом. Наш огненный мешок, в котором мы сдерживали противника, был отвлекающим манёвром. В сети можно найти разрозненные данные по потерям ВСУ на нашем участке. В среднем потери Украины оцениваются в три с половиной тысячи человек убитыми и ранеными. При этом противник смог создать видимость своих намерений на правобережном плацдарме. Я сам много раз видел удары HIMARS по Новой Каховке и складам нашей тыловой группировки. Видел удары по Антоновскому мосту. Но, дождавшись переброски части сил к Херсону, ВСУ нанесли главный удар в совсем другом месте. Я тяжело переживал ситуацию на Харьковском направлении. Там сражались мои товарищи, пускай я их и не знал. Действия под Харьковом влияли и на нас. Противник усилил удары по тыловым районам, логистике, припасам. И хотя его силы на правом берегу Днепра были сильно меньше харьковских, напряжение чувствовали и мы. Наша небольшая бомбардировочная группа выдыхалась. Чувствовалась нехватка экипажей, ушедших на восточные учения. Вдобавок начала портиться погода. Но мы старались во что бы то ни стало поддержать наших товарищей на земле. 11 сентября 2022. Раннее утро. Мы взлетели ещё по темноте. Слева ярко горит полумесяц. Поднимающееся солнце только-только начало бить нам в спину. Тёмная утренняя дымка застилала всё внизу. Едва можно найти наши ориентиры. Стальной клюёт носом. После 6 сентября перерывов на ночь противник делал всё меньше, развивая темп. Впереди горят яркие пожары от ночных ударов реактивной артиллерии. Горит и Новая Каховка. Удары РСЗО по её району напоминали случай под Киевом, когда наши экипажи прошли под аркой из снарядов «Града». Горят пожары в районе трассы от Мелитополя и дальше, в сторону Перекопа. Едва видны бои в районе мешка. Ночь скрывает часть разрывов и трассеров. Вдаль уходят пакеты «Градов». Ракеты их небольшого калибра яркие. Издалека их выход из стволов напоминает плотный сноп срезанного сена. Ракеты летят пачкой. Некоторые уходят в стороны. Земля под ними ненадолго ярко подсвечивается. Через минуту-полторы со стороны противника раздаются хлёсткие яркие взрывы. Они небольшие, ярко-жёлтые. Разрезают пурпурность ночи. – Работаем. – Работу выполнил, уходим на обратный, – начинает слышаться в эфире незнакомый голос. – У вас всё нормально? – уточняет пункт управления. Я невольно слежу за их переговорами. Офицер боевого управления задевает этот вопрос в тот момент, когда я наблюдаю выход двух зенитных ракет. Тяжёлые яркие огоньки медленно вздымаются в воздух, оставляя за собой едва видные белые столбы. С-300. Их тяжёлые ракеты набирают высоту, чтобы потом по баллистике упасть на цель. – Да, всё нормально, уходим, – отвечает командир Су-34. – Железяка, смотри! – расталкиваю я своего штурмана и показываю вдаль. В тёмной дымке раздаются два красно-оранжевых хлопка. – Нет. Не нормально. У меня что-то с двигателями. Я подбит, кажется, – спокойно отвечает командир. – На запасной уходим. – Самолёт управляется? – тут же переспросил пункт управления. – Вроде бы да. – Катапультируюсь! – раздалось через какое-то время. С-300 из района прикрытия плацдарма противника сбил экипаж Су-34. Они применяли корректируемые бомбы. Для этого залезли на те высоты, где расчётам ПВО было максимально комфортно уничтожить воздушную цель. Как я выяснил позже – экипажу удалось покинуть машину в районе Перекопа. – Давай-ка пониже, – спокойно произнёс Стальной. Вечер того же дня. – Ну что, пара, боевая единица?! – весело хлопает меня по ладони Пчел. – Да-да. Только радиус не режь в этот раз, – отвечаю я ему. Мы направляемся к своим самолётам. На них заканчивают подготовку. Докручивают взрыватели, дозаправляют газами. Погода резко портится. Со стороны моря доносятся раскаты грома. Небо застилает мрачная чернота. Я киваю головой в сторону растущих шапок Пчелу. Он кивает в ответ. Садимся в кабину. Привязные ремни. Фал связи. Карабинчик чашки аварийного запаса. Мы готовимся к очередному полёту этого дня. Пчел запросил запуск и руление для пары. Выруливаем. Занимаю позицию перед взлётной, за ведущим. Взлетаем. Уходим вправо. Ищу самолёт Пчела. Он затерялся между белыми гигантами. Целая россыпь белых высоких столбов по всему периметру воды. Из середины тёмные. На фоне заходящего солнца, которое отбрасывает от них мощные тени, едва видны раскаты молний. Среди этого облачного каньона то появляется, то исчезает ведущий. – Наблюдаете ведущего? – спрашивает РП. – Нет, не наблюдаю. Собираться не будем. Погода плохая, – отвечаю я. – Пчел, уходите первыми. Мы на минуту от вас отстанем, работаем по одному, – тут же говорю я ведущему. – Угу, – отзывается тот. Я ухожу дальше, на Мариуполь. Нужно разорваться по времени. Мне нужна минута. Погода ухудшается прямо на глазах. С моей позиции видна часть циклона. Он быстро подходит с запада. Материковая часть пока относительно чистая. Редкая дымка ещё не поспела за морским штормом. – Леха, тут погода портится. – Я знаю. Предлагаю возвращаться по суше. Тут свободнее. – Угу. Мы берём курс на запад. На всякий случай лечу правее и ниже позиции Пчела. Яркое заходящее солнце бьёт прямо в глаза. Опускаю светофильтр – не помогает. В это время года солнце особенно сильное. Лететь просто невозможно. Я плохо различаю приборы. Поднялся на триста метров, обходя известные препятствия. В том районе, где лежит сгоревший Су-30, из земли поднимается тонкая серая мачта-громоотвод. Она не была отмечена на картах. Мы её нашли случайно, когда чуть не влетели в её распорки. С учётом высоты рельефа она высится на двести семьдесят метров. Иногда попадаем в части шторма, который смог преодолеть сопротивление суши. Его часть, словно чёрная ладонь, нависает аккурат над нами. Резко влетаем в облачность. Самолёт тут же трясёт. Небо резко чернеет, обрубая солнечные лучи. По переднему остеклению тут же несутся тысячи мелких капель, как будто мы попали в млечный путь из быстро проносящихся звёзд. – Где мы там? – уточняю у Стального, не глядя на приборы. – Мы к маяку подходим, – задумчиво говорит штурман. – Посмотри на экран. Я на секунду перевожу взгляд на экран РЛС. На нём россыпью белых точек горят засветки погоды. – Погода всё хуже, – вращая крутилки контраста, говорит Стальной. С потолка льётся струйка воды. Под давлением набегающего потока дождь вдавливается в стыки откидных створок фонаря. Капли капают прямо на пульт системы вооружения. Стальной то и дело быстро смахивает лужицы рукой. – Опасян, – сопровождает свои действия штурман. Наконец-то дошли до лимана. Солнце на его глади резко переотражается. В кабине забегали сотни солнечных зайчиков. – Пошли вправо, – говорит Стальной. Отворачиваю вправо. Стало лучше. Теперь солнце бьёт в левую щёку, отчего та греется. Впереди видна точка нашего ведущего. – До боевого 50, – подсказывает наше местоположение штурман. – Скоро начнём главный разворот. Огибаю ЛЭП. Они отбрасывают длинные тени, отчего их высота кажется ещё больше. – 25 километров, – диктует Стальной. Над оврагами самолёт сильно трясётся. Земля остывает неравномерно. Из-за встречи потоков воздуха разной температуры самолёт буквально подбрасывает. – Разгоняемся, – говорю я. Рука резко бросила РУДы вперёд. Сзади раскрылись сопла. Форсаж дал нам пинка. Стрелка скорости побежала вперёд. БАМ! В груди что-то оборвалось. Оцепенение. В ушах громкий звон. По передней кромке скользит тушка большой чёрной птицы, прижимаемой скоростным напором. Её брюхо выпотрошено. Внутренности вместе с кровью поднимаются от нижнего обреза фонаря к верхнему. Вскоре птицу срывает. Вся левая часть фонаря в кровавом следе. Я ничего не вижу. – ЛЭП! – крикнул Стальной. – Чуть не убила, падла!

5 марта 2022 года, в районе села Счастливое, что к востоку от Херсона, расчётом ПВО Бук-М1 ВСУ был сбит Су-30 авиации Черноморского Флота. Хорошо помню как тот день, так и то видео, которое было снято местными. Экипаж взяли сразу после приземления. В оранжевых морских спасательных костюмах ВМСК, которые мы называли «апельсинами». В этом тяжёлом костюме невозможно просто ходить. Говорить о спасении своих жизней не приходится. Надевать такой на боевой вылет я бы категорически не стал, чего и не делал. Лётчики были обречены на плен. Впоследствии экипаж был обменян в июле того же года. Их Су-30 так и остался лежать на том поле. От него остался только обугленный скелет – силовой набор из обугленных шпангоутов и нервюр. Черно-пепельного цвета. С воздуха он напоминал древнего морского монстра, который выбросился на берег много миллионов лет назад, оставив после себя только потемневшие кости. После катапультирования экипажа самолёт упал с курсом полёта – в сторону Днепра. Остатки носа этого существа – переднего обтекателя – указывали нам дорогу. Он невольно стал ориентиром полёта. Через него мы шли, когда обходили район боевых действий с запада, преодолевая Днепр в районе Новой Каховки. Незаметно для нас наступил сентябрь. От лета оставалась только жара. На Азовском море погода меняется стремительно. В сентябре море постепенно остывает. Вода приобретает более мутный цвет. Ухудшающаяся погода гонит толщи воды. Те, в свою очередь, поднимают со дна тонны песка и ила. Приветливое летнее море сменяется на холодное и угрюмое. Из-за резких перепадов температур над водой устанавливаются мощные воздушные течения, которые гонят быстро развивающуюся облачность. Несколько раз в течение боевых действий погода над Азовским морем заставала меня врасплох. На земле, в районе «кишки», сентябрь тоже принёс изменения. Неожиданно для нас ВСУ начали наносить на крыши боевых машин тонкие белые кресты как способ быстрой идентификации с воздуха. Интенсивные удары по занятым противником лесополосам сдули всю оставшуюся листву. Казалось, вся зелёная растительность погибла. Земля окрасилась в грязные тёмные цвета. Среди чёрных обугленных стволов деревьев, за которыми искали убежище солдаты противника, неожиданно появились сотни белых линий. Они были в оврагах, полях, остатках лесов и лесополос. Мы неожиданно осознали количество поражённой техники. Это сложно передать словами. Искорёженные коробки с крестами на крышах были везде, где хватало взгляда. Теперь те чёрные столбы дыма от горящей техники приняли осязаемую форму. Мы уничтожили сотни боевых машин. Сколько там было солдат, представить сложно. Но с воздуха это выглядело как самоубийство. На этом участке фронта мы имели огневое преимущество. Теперь его эффективность была видна невооружённым глазом. Такое резкое нововведение заметили все. Наша дежурная кимба тут же наполнилась взрывными голосами лётчиков. – Вы видели, сколько крестов в посадках?! – Заметили танк возле Сухого Ставка? Каждый стремился рассказать об увиденном. У всех появилось азартное чувство гонки за крестами. Теперь мы видели то, к чему приводят наши удары, и каждый хотел увеличить счёт. В это же время случился очень запоминающийся случай. По докладу одного из экипажей, во время подхода к цели – лесополосе – заметившие приближающийся Су-34 украинцы начали разбегаться из неё во все стороны. Штурман со смехом рассказывал, как в прицел своего «Платана» наблюдал мчащийся по полю БТР с солдатами на крыше. Мы тут же бросились смотреть запись. Запись с камеры прицельной станции некоторое время регистрирует только приближающуюся лесополосу. Экипаж отрабатывает карту контрольных проверок, готовясь сбросить бомбы. В какой-то момент штурман замечает убегающий БТР и переводит перекрестие прицела в его сторону. Квадрат с крестом в центре перемещается вправо, где маленькая машинка, пыля по пыльной степи, уносится в сторону от самолёта. Зум камеры увеличивается. В перекрестии «Платана» вырастает большой БТР, на крыше которого пытаются удержаться несколько солдат. Тактически противник изначально действовал странно. Это ощущение было не только у меня. Оно преследовало наши экипажи с каждым выполненным полётом. Командование ВСУ вводило всё новые и новые резервы. Когда на крышах техники проявились кресты, мы смогли визуализировать потери противника. К рубежу 6 сентября ВСУ на нашем участке не предпринимали конкретных действий. Сначала казалось, что цель ВСУ – выход в район Новой Каховки, которую сначала активно обстреливали. О желании отрезания нашей южной группировки говорила и постоянная работа по логистическим путям. Антоновский мост, в частности, был полностью выведен из строя. Однако пехота оставалась в удерживаемом мешке, не особо спеша к расширению плацдарма. К этому же моменту с нашей стороны заметно прибавилось средств огневого поражения. Тыловые дороги вдруг окрасились в зелёный. Танки, БТР, самоходная артиллерия, личный состав. Вскоре нам откроется истинный замысел противника. Но тогда всё было похоже на самоубийство огромной массы резервов. Огонь по занимаемой «кишке» с нашей стороны достиг такой плотности, что уже не прекращался на время работы авиации. Если раньше нам выделяли коридоры, на время затихающие от работы огневых средств, то к указанному рубежу этого уже не делалось. Огонь был настолько плотный, что в один из дней я со Стальным попал в столп земли, вырванной ударом тяжёлого артиллерийского снаряда. Это случилось в тот момент, когда, сбросив бомбы, я начал отход от цели. Едва успев создать крен, снизу вверх произошёл удар. Нос слегка подёрнуло кверху, а снаружи остекление кабины на секунду закрылось плотным грунтом. Мы практически сразу поняли, что произошло. Наш Су-34 оказался в площади, накрытой артиллерией. Кругом рвались снаряды и столбики тёмной земли с силой взлетали к небу. Тут же проверил двигатели – показания в норме. Не хватало нам упасть тут, в разгар артиллерийского боя. И всё же действия на этом небольшом клочке земли меня увлекали. Большая интенсивность вылетов. Бесконечно заходящий противник, который, казалось, просто нескончаемым потоком движется вперёд. Горящие поля. Понтонные переправы. Смертельная гонка, как она есть. Осмысливая тот период, я буквально могу руками сжать тот азарт, те чувства, которые накрывают лётчика с головой после сброса бомб. Азарт, который бьёт в самое сердце, разгоняя его до оборотов вращения валов двигателя. Тот азарт, который застилает страх и оставляет маниакальное желание залазить в кабину и дальше, напрочь стирая чувство опасности. ----------------------------------------------- В начало Предыдущая часть Глава 1 Глава 2 Глава 3 Глава 4 Глава 5

Запись самого полета бортовыми системами регистрации. Стальной ещё не знает, на сколько ему повезло, а я подумал, что прилетели осколки.

Вываливаемся с левой стороны от ведущего, туда, куда он начал манёвр отхода. С правым креном я пытаюсь обратно занять нужную позицию. У земли пожары и дым, которые не дают мне чётко видеть Пчела. – Следи за ними! – кричу я Стальному, пытаясь вести самолёт и ловить ведущего одновременно. – Он влево ушёл, идёт! – отвечает Стальной. Над кабиной пронеслась тень. Теперь мы снова справа. Для противника мы выглядим как сходящиеся-расходящиеся фигуры. Пчел, маневрируя, сам стремится найти нас. Сами того не хотя, мы выполняем манёвр ножницы, пересекая курсы и расходясь вновь. Наши тяжёлые машины несутся над полями, стремясь обнаружить друг друга. В боевой ситуации, на больших скоростях, малых высотах и сложностях визуальной ориентировки, такая пустяковая ошибка, как уменьшение крена, ведёт к большим проблемам. – Так, хрен с ними, отходим, – я резко ухожу вправо, тут же отдаляясь от ведущего. – Наблюдаю их. Они слева остались, – невозмутимо докладывает штурман, глядя через мою часть фонаря. ----------------------------------------------- В начало Предыдущая часть Глава 1 Глава 2 Глава 3 Глава 4 Глава 5

В тот день ветер дул со стороны города. Из-за отсутствия магистральной рулёжной дорожки, которая бы обеспечила доступ к другому торцу ВПП, взлёт пары был несколько затруднён. Первым выруливал мой ведущий – капитан Пчелов. Дорулив до противоположного торца, он вставал, прижимаясь к обочине, пропуская меня. Я же должен был встать в специальный карман для разворота хвостом к взлетающему ведущему. Дождавшись его взлёта, надо было быстро занять исходное положение и произвести взлёт, не теряя времени, чтобы потом догнать отходящий экипаж. – Взлёт, форсаж! – докладывает Пчел. – Засек, – включая секундомер, сказал Стальной. Наш самолёт зашатался, обдуваемый мощными выходными газами самолёта Пчела. В кабине тут же стало очень громко. Дождавшись его отхода, я быстро развернулся и произвёл взлёт. Солнце находилось слева по полёту. Впереди шёл ведущий экипаж. Остекление их фонаря ярко поблескивало, отражая полуденное солнце. На фоне мутной азовской воды синий гнутый силуэт был хорошо виден. – Видите ведущего? – дежурно осведомляется группа руководства. – Да, наблюдаю, подхожу. – Справа на месте, – подсказываю я по второй радиостанции. Наша пара идёт над центром Азовского моря. Везде, где хватает взгляда, голубое полотно моря в ярких барашках водной ряби. Далеко слева – Крымский мост, его яркие белые пролёты хорошо видны на фоне голубой воды. Справа наши опорные ориентиры – косы. Самолёт ведущего начинает разгоняться. Только я замечаю, как цифры бортового номера начинают уходить от меня, добавляю оборотов и держусь заданного места в строю. – Маяк, – докладывает Стальной. Нос самолёта Пчела начинает медленно опускаться, давая мне время на реакцию. Я заранее занимаю место теперь уже над крылом, чего требуют меры безопасности при полёте строем на малых и предельно малых высотах. Начинаю опускаться за ним. Вот бирюзовый лиман. За ним трасса, забитая колоннами техники. Мелитополь, оставшийся справа. Как же неудобно тут летать строем. Огромные великаны – опоры мощных ЛЭП – тут буквально на каждом углу. Мы идём дальше. Впереди виднеются высокие белые скалы. Днепр. Картина этой полноводной реки навсегда осталась в памяти. – Разгоняемся, – коротко командует Пчел. Наша пара заходит в финальный разворот. Мы чертим крылом по Днепру. Машины быстро набирают скорость. Самолёт становится острее. Реагирует на каждое прикосновение к ручке управления. Пчел закладывает крутой разворот. Я держусь своего места, сохранять которое сложнее. Я, находясь выше своего ведущего, наблюдаю, как синий Су-34 идёт над зелёной водой. Кажется, кроме нас тут никого нет. В груди раздаётся и ширится щекочущее чувство. Что-то внутри прямо распирает меня. Начинает трястись правое колено, как было под Киевом. Впереди всё затянуто дымом пожарищ. От сонного спокойного утра не осталось ни следа. Боевые действия вместе с обедом находятся в своём зените. Я всё это вижу в крутом крене. Горизонт для меня наклонён влево. Он медленно подбирается, стремится настигнуть нас. Я с тревогой, но с каким-то необъяснимым желанием жду выхода на боевой курс. Адреналин разъедает сердце. Оно вот-вот пробьёт себе путь через мою грудную клетку. Ну когда же противник! Время тянется как резина. Но что это? Пчел уменьшает крен! – Что он делает! – замечает Стальной. – Ладно, времени нет. Я отхожу от ведущего правее, давая ему свободу в радиусе разворота. Радиус разворота на такой скорости огромен. Нас прижимает ближе к Ингульцу, туда, где свежие части противника стремятся пересечь реку. Туда, откуда пробивается красная стрелка АТАКА. Мы заходим на цель практически с севера, хотя должны были ударить во фланг. Впереди нужная нам посадка, которая теперь стоит под углом к сбросу. – Уменьшаю длину серии, – говорит Стальной. В этой ситуации нельзя использовать ту длину, которая была нужна для удара вдоль посадки. Придётся произвести сброс практически залпом. Впереди бомбы Пчела ударили по противнику. Серый хвост отстреливаемых ловушек идёт за самолётом. Мы сбрасываем свои бомбы. Я резко перекладываю самолёт вправо. Но инерция не даёт мне этого сделать.