Протоиерей Андрей Ткачев

Почему здоровая семья стала редкостью? https://vkvideo.ru/video-211547415_456244080 https://rutube.ru/video/82c3e15c50b54c73c8969478c9cc6c8e/ Пётр и Феврония сегодня особенно нужны, потому что семья из естественной и само собой разумеющейся основы жизни превратилась в редкость. Человек научился летать, пользоваться техникой, беречь здоровье, жить в комфорте, но разучился самому простому — любить, жениться, рожать детей, хранить верность и жить семьёй. Сегодня нам нужна усиленная молитва за детей — чтобы они выросли православными христианами, сохранили чистоту души и тела и не потерялись в этом мире. За молодых — чтобы они учились любить, находили друг друга и создавали крепкие семьи. За себя — чтобы Господь простил наши грехи, укрепил нас в вере и помог исправить собственную семейную жизнь.

Первая заповедь Христа — «Покайтесь». Её Он принял как эстафету от Иоанна Предтечи. Об этой заповеди — несколько слов. Она обобщающая. То есть не регулирующая одну из многих сторон жизни: почитай родителей, не кради и прочее, — а охватывающая всю жизнь без остатка. Как и заповедь о любви. Вопрос о том, что включает в себя покаяние, как и вопрос о том, что значит любить, требует творческого решения. «Не оставайтесь должными никому ничем, кроме взаимной любви; ибо любящий другого исполнил закон. Ибо заповеди: не прелюбодействуй, не убивай, не кради, не лжесвидетельствуй, не пожелай чужого — и все другие — заключаются в сем слове: люби ближнего твоего, как самого себя. Любовь не делает ближнему зла; итак, любовь есть исполнение закона» (Рим. 13:8–10). Точно так же можно сказать, что кающийся не делает зла ближнему. Кающийся тоже исполнил закон. Я не разглашаю чужих грехов, потому что помню свои. Я каюсь. Я не краду, потому что покаялся. Я молюсь — главным образом приношу молитвенное покаяние, — потому что сокрушаюсь о грехах. Покаяние такое же безграничное, как и любовь. Изначально люди к этому не способны. Им гораздо милее и ближе иметь не одну или две всеобъемлющие заповеди, а много-много детализированных приказаний на все случаи жизни. Отсюда так много заповедей в Торе, много обрядов, обычаев и тому подобного. Люди сущностно в этом нуждаются в период духовного детства, духовного отрочества, духовной юности. И только в период духовного возмужания человеку не нужно много. Ему нужно только одно, но главное. Таково покаяние. Один из признаков покаяния — когда ты попадаешь в прежние условия, но ведёшь себя по-новому. Скажем, раньше ты ходил в гости и пил со всеми. Теперь ты в гости идёшь, но уже не пьёшь. При этом остальные пить не бросили. Ты бросил. Условия не изменились. Изменился ты. И так — по всем грехам. Ты не злословишь, не материшься, не идёшь «налево», не ищешь сомнительного и халявного заработка, хотя все по-прежнему живут именно так. Но ты покаялся и продолжаешь бодрствовать над собой. Если же мы требуем изменения окружающей жизни, сетуем, что не в силах что-то изменить — ведь весь мир против нас и никто каяться не хочет, — то этим мы расписываемся в маловерии. Хотим спрятаться среди массы и только тогда жить по-Божьему, когда все так заживут. Это иллюзия. Церковь до скончания века не перестанет говорить устами Предтечи и Господа: «Покайтесь!» И именно кающиеся составляют Церковь, которую врата ада не одолеют.

Сердцем веруют к праведности, а устами исповедуют ко спасению. https://vkvideo.ru/video-211547415_456244078 https://rutube.ru/video/e46c9e01157736d242c5aa04332dff40/

Между нами и Богом реально проходит диалог, проходит постоянно. Он повелевает — мы делаем вид, что не слышим. Он зовёт — мы отнекиваемся. Он будит совесть нашу — а мы усыпляем её. Когда же совесть особо не мучит, голод не угрожает и сапоги не жмут, мы дерзаем произносить праздные теоретические вопросы, касающиеся вещей невместимых. Например: «Спасутся ли язычники?» Представим себе, что Господь даст нам ответ. Причём даст в том духе, к которому мы привыкли: в духе мерзкого анкетирования, или участия в выборах, или голосования на ток-шоу: да/нет. Неужели вы думаете, что краткость и громадность этого ответа оставят вас в живых или хотя бы не искалечат? «Да, спасутся». Что это значит? Это неминуемо означает рождение вопроса: а зачем тогда всё? Посты, праздники, покаяние, воздержание? Почему литургия, а не орфические мистерии? Почему нужно читать псалмы Давида, а не беседы Конфуция? Понимаете ли, что при ответе «да» вы тут же бросите Церковь? А если не тут же, то через небольшой промежуток времени? А если ответ будет «нет»? Тогда ещё хуже. Тогда вы имеете право стать в позу Ивана Карамазова или сытого дореволюционного барина и, растягивая слова, с апломбом произнести: «В вашего Боженьку я верить отказываюсь. Для Него миллионы и миллиарды людей — лишь биомасса, обречённая стать дровами дьявольской печи. Я в Него, пожалуй, и верю, но молиться Ему отказываюсь и билетик торжественно возвращаю». И уж «сколько их упало в эту бездну, разверстую вдали»! Сколько людей, мыслящих категориями только «да» или только «нет», упало: одни — в яму безразличия и прохладности к вере, другие — в страстный пафос богоборчества и безблагодатной «святости», как Лев Толстой или русские революционеры. И ведь когда вопрос задан, а в ответ ожидается только «да» или только «нет», то выпадает человек из памяти о том, что Христос распялся за всех, хотя и не все спасутся. И может показаться человеку, что он любит людей больше, чем Бог, хотя не распинался он за людей и распинаться не хочет. А если распнётся, то не воскреснет и никого не искупит, потому что это будет лишь смерть грешника за грешников. Но ведь действительно любовь Божию мы познали в смирившемся Благодетеле, родившемся от Девы, распятом на Кресте, воскресшем из мёртвых. Свой труд служения Иисус Христос поднял на избитые, истерзанные плечи не только ради кого-то одного, но ради всех. Неужели кто-то ещё, кроме Него, может быть достоин в полной мере имени Человеколюбец? Но мозг болен, и сердце чахло, и вопрос всё равно задаётся, и ожидается ответ «да/нет». Так в чём же дело? Дело в том, что в земных вопросах можно идти направо или налево, и дилемма «туда или сюда?» соответствует дилемме «да или нет?». А в духовных вопросах, кроме координат «право» и «лево», есть координата «вверх», и земные узлы развязываются благодаря неожиданно разверзнувшимся Небесам. «В горняя, в горняя», — шептал умирающий Пушкин, то есть «наверх, наверх». «Света, больше света», — говорил умирающий Гёте. Туда, наверх, в Царство света, и нам дорога. Там разрешатся наши неразрешимые на земле вопросы. И не просто «там», а «только там». Поэтому — «горе́ имеем ум и сердца»! Наконец, если действительно тревожит верующего человека судьба неверующих людей, то пусть он, верующий, выходит на проповедь, и учит языки, и благовествует Евангелие ближним и дальним. А коль не способен к этому — пусть хотя бы смиренно молится.

Будьте полезны пока вы живы! https://vkvideo.ru/video-211547415_456244077 https://rutube.ru/video/f70485508c6a75b67781a79c86e93fb8/

Детство, юношество и зрелость Воплотившегося. (12 выпуск). Протоиерей Андрей Ткачев. Павел Щелин. https://vkvideo.ru/video-211547415_456244076 https://rutube.ru/video/8774da38ea1a8c3d910a9a3acbeb759f/

Сила Бога совершается в немощи. Протоиерей Андрей Ткачёв ВК: https://vkvideo.ru/video-211547415_456244075 Руду: https://rutube.ru/video/c02734b81fa9d69c7914c3efb2dd1aaf/

Что касается святого Иоанна Шанхайского. Мне кажется, что святых, к сожалению, лучше чтить на расстоянии. Когда святой находится внутри нашего коллектива, у нас есть опасность его не распознать. У нас есть опасность назвать святого сумасшедшим, дурачком или нарушителем традиций. На расстоянии очень хорошо поклониться святому Иоанну, припасть к его стопам, приехав в Сан-Франциско, или просто издалека призвать его святое имя. Ведь не все православные признали в нём святого. И был соблазн назвать его дураком. И назвали, и судили. И освидетельствовали его как больного человека, не способного занимать кафедру. Нельзя осуждать тех, кто это сделал. Боже сохрани! И всё же, если бы святой жил между нами, у нас у всех возник бы соблазн. Потому что святые не совпадают с шаблонами. Он не похож на шаблонную святость. Он выходит за пределы рамок. У него нет берегов, он выходит за границы. И это плохо не для него — это опасно для нас. Потому что у нас есть шаблонное отношение к жизни. Существует шаблон в отношении власти, в отношении женщин, священников, монахов. Всякие выпадения из шаблона приводят нас в состояние тревожности. Мы спасаем свою психику, осуждая людей. Осуждение — это реакция человеческой души, которая хочет спасти свой внутренний мир, в который врывается ненужная, неприятная, нежелательная лично мне сейчас информация. «Он, конечно, плохой, потому что я думаю иначе». И это касается святых. Не касается грешников — как раз их мы терпим. Воров, мздоимцев, многоженцев, прелюбодеев — мы всех их терпим. Современная философия западной жизни говорит нам, что вообще никого нельзя ни за что осуждать. Но при этом она же и осуждает людей за святость. Насколько мы принадлежим к этой цивилизации? Вполне принадлежим? Мы тоже очень толерантны к грехам. И очень нетерпимы к святости. На владыке Иоанне это тоже видно. Это тоже человек, пострадавший, наверное, от бесов. Потому что они не могли его любить. Они не могли его не заметить. Помните, как в книге Иова Господь спрашивает у дьявола: «Где ты был?» Он говорит: «Я всю землю обошёл». А Господь говорит: «Видел ты раба Моего Иова?» — «Ну конечно, видел!» Как может дьявол не заметить Иова? Если все служат дьяволу, а Иов служит Богу, как может дьявол не заметить Иова? Лукавый знает тех, кто его раздражает. Наверняка владыка Иоанн потерпел от него. Но он потерпел ещё и от нас. Поэтому я говорю о том, что жизнь парадоксальна и непонятна. И святость неузнаваема. Она становится узнаваемой только на расстоянии, спустя какое-то время, — полностью, до конца и всеми.

Встреча в ВШЭ. Протоиерей Андрей Ткачёв https://vkvideo.ru/video-211547415_456244073 https://rutube.ru/video/5b0aee80ba10c694a1990fed25b632df/

Знаете ли вы, что настоящие иконы не требуют рамы? Что икона, как вид церковной живописи, как окно в Небо, (так назвали е ё богословы) н е только не требует рамы — она ненавидит раму? Дело в том, что икона пишется с использованием принципа обратной перспективы. Например, представим картину Левитана «Владимирский тракт», или любую другую. Внутри картины есть воображаемая линия горизонта, и все точки картины стремятся туда, к ней, вглубь. А когда пишется икона — она пишется в обратную сторону, как бы выворачивается наизнанку. Так, например, на иконе Николай Чудотворец держит Евангелие, и у этого Евангелия видно сразу три обреза, три края. В жизни это невозможно. Или, скажем, рисуется дом — у дома видно и фасад, и две боковые стены. В реальности мы так не видим, в реальности всё в другую сторону обращено. Икона пишется по иным законам, и выходит, что не мы смотрим на икону, а икона смотрит на нас. Настоящая икона смотрит на человека, а не человек смотрит на икону. И она как бы выпадает за пределы своего поля. Взгляните — и увидите, что у иконы есть такой ковчег по бокам, такая выскобленная сторона. И если Георгий на коне поражает змия, то копьё Георгия обязательно выходит за пределы иконописного поля, на ковчег. Икона выходит за свои границы. И то, что мы помещаем иконы в рамы — признак нашей богословской неграмотности. Собственно, и икон-то настоящих мало. Подобно иконе, Божественная реальность выпадает из рамок, она превосходит то, что мы видим, слышим и понимаем. Она как бы разрывает эту временную ткань бытия и выводит нас в вечность. Если оценивать Божественную реальность в земных категориях, то, конечно же, Божественная реальность непонятна, дерзка. Она несёт в себе вызов.