За четыре моря

Два дня назад правительство США закрыло доступ к Fable 5 и Mythos 5 от Anthropic всем пользователям без американского гражданства. Три мысли от меня: (1) нужно ждать новых запретов; (2) влияние на экономику США может быть позитивным; (3) Китай получит дополнительное преимущество, но недостаточное, чтобы догнать США.   Во-первых, решение явно приняли в спешке, поэтому выглядит оно неуклюжим (доступ заблокировали всему миру, т.к. нет механизма проверки гражданства, и даже сотрудники Anthropic без паспорта США не могут пользоваться моделью). Хотя Anthropic сами разогнали панику – очень уж хвастались, как опасна модель, призывали поставить развитие ИИ на паузу, да еще и поссорились с Минобороны.   Но процедурные мелочи скоро поправят. Может быть, и запрет отменят, но вот будущая траектория очевидна: доступ к фронтирным моделям будет ограничен государством. Если ваш ИИ действительно может находить критические уязвимости, то абсурдно ожидать, что его за 200 долларов сможет использовать любой Иван Иваныч с VPN. Даже американский Джон получит обрезанную версию, а доступ к фронтиру будет только у компаний. ИИ-лаборатории это переживут: подписки для физлиц уже сейчас могут быть неприбыльны, так что фокус развития – на B2B (у OpenAI - 40% выручки с ожиданием роста; у Anthropic – скорее всего 60%+). Страны-союзники наверняка тоже получат доступ, а для иностранных сотрудников сделают процедуру clearance. Во-вторых, экономический эффект запрета неочевиден. На первый взгляд, выглядит негативно - Anthropic просто потеряет международный рынок, отдав его Китаю. Это потеря, но не такая критичная, как можно подумать: порядка 40-50% выручки tech-гигантов – в США, а вместе с союзниками наберется и 75%. Минус 25% выручки – неприятно, но жить можно.   А вот для экономики США в целом это может быть даже выгодно! По сути, стратегическая дилемма тут следующая: должны ли Штаты экспортировать ИИ-модели или результаты их применения? Скажем, с эксклюзивным доступом к фронтирным моделям американские консультанты по кибербезе потеснят конкурентов, а американская фарма создаст новые лекарства. Если токены – новая нефть, то нужно продавать не сырой продукт, а его производные.   Ожидания по суммарной выручке OpenAI + Anthropic к 2030 году - ~$600 млрд (и это оптимистично – сейчас они зарабатывают примерно в 10 раз меньше), но США каждый год экспортирует ~$3.5 трлн услуг и товаров – если доступ к фронтиру увеличит эту цифру хотя бы на 5%, это компенсирует потери ИИ-лабораторий. Ну и стратегический бонус: деньги деньгами, но иногда важнее, что только в твоей стране есть доступ к уникальной технологии.   И тут как раз возникает третий, самый важный вопрос: не приведет ли закрытие доступа к тому, что США отдаст мировой рынок Китаю и потеряет технологическое лидерство?   Главный фактор для создания фронтирной модели – объем вычислительных мощностей. Доступа к лучшим GPU у Китая нет, но даже если эта проблема будет решена, остается другое узкое горлышко – капитал. В 2026 году США инвестируют ~$500+ млрд в год в ИИ-инфраструктуру. В Китае частники тратят примерно в 5-10 раз меньше. Да, государство добавит еще $60+ млрд в год, и да, строить ЦОДы в Китае дешевле, чем в США, но суммарное отставание все равно значительное.   Если американские ИИ-игроки потеряют ~25% будущей выручки, логично ожидать, что рост CAPEX тоже замедлится. А для Китая, наоборот, исчезнут конкуренты на мировом рынке – больше будущей выручки и больше инвестиций. Но масштаб не такой, чтобы полностью устранить разрыв. К тому же Китай и сам наверняка закроет доступ к своим моделям, если они станут опасными – тогда все преимущества обнуляются.     Другой важный фактор – человеческий капитал. 38% всех ведущих ИИ-иследователей закончили бакалавриат в Китае - но 72% из них сейчас работают в США! Если этим людям нельзя будет работать над фронтирными моделями, то часть из них подумает над возвращением на родину – это будет серьезной помощью для Китая, но вряд ли превратит его в лидера (сейчас в США – 59% всех ведущих ИИ-исследователей, в Китае – 11%).   В итоге: решение выглядит суетливо, но на практике – вполне разумно.

Новость о том, что Meta создает новую ИИ-лабораторию, предлагая зарплаты по $75 млн в год, вызвала в интернете забавный набор эмоций: от зависти до торжествующего удовлетворения. Возможно, вы даже видели мемы с заголовками типа REVENGE OF THE NERDS: трансфер китайского разработчика из OpenAI обошелся дороже, чем покупка Криштиану Роналду Аль-Насром. Сравнение не лишено смысла: этот неприметный мужчина в очках и правда будет получать больше, чем звезды NBA или европейских футбольных лиг. Напрашивается еще одна аналогия: tech-гиганты стали похожи на спортивные клубы, чей успех зависит от десятка суперзвезд, на зарплаты которых придется потратить половину бюджета. И вот это утверждение - ложно. Если Meta будет платить каждому из 50 новых исследователей $75 млн в год, это обойдется ей в $4 млрд – в 15 раз меньше, чем планируемые капитальные расходы, львиная доля которых - строительство ИИ дата-центров. Строит их, естественно, не только Цукерберг: всего за пару лет совокупный CAPEX Google, Microsoft и Amazon удвоился, так что теперь они тратят на физическую инфраструктуру в три раза больше, чем 30 крупнейших горнодобывающих компаний мира вместе взятые. Дело в том, что прогресс ИИ-моделей последних лет во многом связан с одним-единственным принципом – scaling law: чем больше дата-центр, который вы используете для обучения модели, тем лучше она получается. Без звездных разработчиков тоже не обойтись, но отдача от них не всегда предсказуема, а вот scaling law работает практически безотказно. Вслед за бизнесом к инфраструктурной гонке подключились и государства, которые стремятся, чтобы миллиардные инвестиции приземлились именно на их территории. Весь последний год я как раз консультировал правительство одной амбициозной страны, помогая ей приблизиться к мировым лидерам – Китаю и США. Казалось бы, победитель среди этих двоих уже предопределен: американская Nvidia контролирует порядка 80% рынка AI-чипов, Китаю давно запрещено покупать новейшие GPU, а его собственные разработки отстают на несколько лет, не говоря уже о жестких ограничениях в производственных мощностях. Но для использования хваленых GPU нужно построить сам дата-центр, а потом обеспечить его электричеством. Как ни странно, именно здесь у США начинаются проблемы. К 2030 году ИИ дата-центры будут потреблять ~60 ГВт электричества, и США хотели бы занять примерно половину этого рынка. Выглядит амбициозно: это потребует больше новых мощностей, чем генерируют все АЭС России, а за последние 20 лет объём производства электроэнергии в США почти не изменился. Инфраструктурное строительство в США чудовищно неэффективно. И это не баг, а фича - побочный эффект зрелой демократии и развитой судебной системы. Когда каждая из многочисленных групп интересов может громогласно озвучить свое недовольство, вам гарантированы сотни согласований, годы ожидания и вечно растущие расходы на юристов. Неудивительно, что производительность труда в строительстве сегодня ниже, чем в 70-е годы. Да и стройкой проблемы не ограничиваются: готовые электростанции вынуждены ждать пять лет в очереди на подключение к национальной сети. У Китая нет современных чипов, зато с инфраструктурой проблем не возникнет: только за последний год в эксплуатацию ввели 430 ГВт новых электростанций – достаточно для любых ИИ-амбиций. Но выиграет в итоге не тот, у кого меньше проблем, а тот, кто быстрее с ними разберется. Китайцам будет чуть проще – им не привыкать преодолевать технологическое отставание, если на то есть воля партии. И база для очередного скачка у них есть: по числу фундаментальных исследований в области чипов они уже впереди. А вот проблемы США напрямую завязаны на структуру политической системы, изменение которой - мучительный процесс. Да, бюрократические требования местами отменяются, хотя я бы скорее надеялся на расправляющих плечи атлантов: Маск плюет на зеленые обещания и питает свой дата-центр от газовых генераторов, а Microsoft восстанавливает целую АЭС. Но в данном случае я верю в партию больше, чем в атлантов - на горизонте 15 лет я бы поставил на Китай.

Приехав в Калифорнию на выпускной к девушке, я с удивлением обнаружил, что местные книжные набиты литературой об античности – видимо, как и положено мужчинам, стартаперы Долины тоже думают о Римской Империи каждый день. В конце концов, говорят, что сам Цукерберг во время медового месяца фотографировал статуи Октавиана Августа чаще, чем свою жену, а родившихся чуть позже дочек назвал Максимой, Августой и Аврелией. В итоге домой я возвращался с книгой Кирка Орманда об истории сексуальности в античности. Люблю такие тексты за напоминание: чужие общества не просто иначе относятся к привычным нам явлениям, но принципиально по-другому структурируют социальное пространство, так что многие понятия, которые кажутся нам естественным способом описания реальности, просто теряют смысл. Примера будет два. О первом из них вы наверняка слышали благодаря «Истории сексуальности» Фуко – как бывает с великими книгами, ее идеи знакомы даже тем, кто их не читал. Все мы вроде бы знаем, что гомосексуальность в античной Греции не считалась чем-то предосудительным. Но думать так – типичное заблуждение: никакой гомосексуальности там просто не существовало. «Нормальный» набор сексуальных предпочтений для афинского аристократа – испытывать влечение к юношам (Орманд уточняет – до того момента, как у них появляются волосы на щеках и ягодицах) и женщинам любого возраста. Если мужчина спит только с мальчиками или только с женщинами - это несколько странно; если спит с другим взрослым мужчиной – уже ненормально. Но осуждать будут прежде всего того, кто выступал в пассивной позиции, ведь такое поведение – утрата мужественности, а значит - позорно. В глазах афинского общества проблема - не влечение к мужчинам, а нарушение гендерных ожиданий. Гомосексуальность как привычная нам категория просто не имела смысла в афинской системе координат: человек определялся через его роль в сексуальных отношениях, а не через гендер партнеров. Иронично, что взгляды афинских аристократов сегодня скорее найдёшь не в академии, а, скажем прямо, в не самых рафинированных слоях общества - например, в тюрьме. Кстати, сближает аристократов с уголовниками не только категориальный аппарат: афинское влечение к юношам – откровенная педофилия по современным стандартам. Впрочем, стандарты эти появились не так уж давно. Хотите испытать шок – почитайте про французсикие петиции 70-х годов с подписями Сарта, Делеза и де Бовуар - в защиту мужчин, переспавших с детьми 12-13 лет (а потом прочитайте «Согласие» Спрингора, которая переосмыслила эту дискуссию уже в наши дни). Второй пример – чуть менее известный. Тут стоит вспомнить о том, что у современного общества есть почти религиозная страсть к устранению неравенства. В рамках нашей системы ценностей довольно очевидно, что отношения профессора и студентки проблематичны: один из участников обладает властью над другим, а значит, полноценное согласие невозможно. Еще более очевидно, что нормальные отношения эгалитарны и в романтическом плане: оба партнера любят друг друга. Но это – совсем не очевидно в античном мире! «Правильные» античные отношения (естественно, между юношей и мужчиной) принципиально неэгалитарны, в них четко определены роли. Один – старший, другой – младший. Один – влюбленный, другой – возлюбленный. Подразумевается, что сексуальное влечение испытывает только старший, а младший соглашается, получая в обмен деньги (это позор) или мудрость (это достойное поведение). В такой модели неравенство – это не проблема, а благо: чем богаче или мудрее старший партнер, тем лучше – значит, больше достанется и младшему. А то, что юноша не испытывает влечения – нестрашно. Скоро он повзрослеет и найдет себе младшего уже сам. Это, конечно, не такой удар по образу Древней Греции как то, что античные статуи были цветными, но кое-что новое о мире, который с детства казался родным. А заодно и повод перечитать какой-нибудь любимый античный текст, который может зазвучать по-другому – как будто вы наконец узнали значения используемых там слов. P.S. Почти два года без постов – если честно, я скучал!

Один мой старый друг, заезжавший в Дубай на COP28, познакомился там с делегатом из Тувалу. Оказывается, очень любопытное место – страна буквально тонет и пытается перенести себя в цифровой мир, заодно убедив других в том, что государство без территории имеет право на существование. Тувалу, как и все островные карлики – забавный побочный эффект Вестфальской системы и деколонизации. Когда-то сильные мира сего решили, что Земля без остатка должна быть разделена между государствами, а их границы должны оставаться нерушимыми. Крошечные территории на периферии немного не вписывались в эту концепцию, но до них никому не было дело - так что они тоже получили статус полноценных странам. Конкретно Тувалу – это несколько островов в Тихом океане с населением чуть больше 11 тысяч человек. Свои несчастные 4000 долларов ВВП на душу населения они зарабатывают продажей рыбы и эксплуатацией своего государственного статуса: Тувалу неплохо получает с продажи домена .tv, а еще приторговывает своим местом в ООН (скажем, суверенитет Тайваня признает всего 13 государств, почти все из них – маленькие островные страны). Но поскольку ширина островов – буквально несколько десятков метров, текущую территорию Тувалу может почти полностью затопить уже к 2100 году. Проблема в том, что по букве закона государство не может существовать без территории. Точнее, есть экзотические варианты: у Мальтийского Ордена нет территории, зато его паспорта признает больше 100 стран. Но полноценным государством Орден все-таки не является – в ООН у него только статус организации-наблюдателя. Вариантов у Тувалу немного. Во-первых, можно купить территорию у другой страны. Но государства обычно считают свои границы неприкосновенными, так что получить даже самый замшелый кусочек земли очень сложно. Во-вторых, можно присоединиться на правах региона к кому-нибудь из соседей. Но извлекать ренту из государственного статуса уже не получится, так что лидеры Тувалу точно будут выступать против этого варианта. Представьте, что из президента страны вы стали главой крошечного австралийского муниципалитета: на Давос не позовут, да и Тайвань перестанет присылать жалованье. Наконец, можно стать виртуальным государством. Сейчас Тувалу снимает ролики о том, как перенесет свою территорию в метавселенную, но это все – только мишура. Настоящей революцией будет, если Тувалу сможет сохранить официальный статус государства, не имея территории. Население переберется куда-нибудь в Австралию, но сохранит гражданство, а правительство Тувалу продолжить торговать голосами в ООН и регулировать добычу рыбы возле затопленных островов. Это создает очень интересный прецедент. Сейчас многие карликовые государства торгуют своими паспортами, предоставляя гражданство как сервис - набор услуг вроде безвизового въезда, никак не связанный с конкретной территорией. Виртуальному государству заниматься этим будет еще удобнее. Более того, если территория перестанет быть необходимым условием существования государства, то, возможно, кому-то удастся создать совершенно новую страну «с нуля». Конечно, таким структурам никто не даст членства в ООН, но даже право на выдачу паспорта сильно бы изменило мир. Если просить за гражданство приличные деньги и отсеять из числа кандидатов людей с сомнительным прошлым, вполне возможно договориться с другими государствами о комфортном юридическом статусе – например, безвизовом режиме и упрощенном открытии банковских счетов и бизнесов. К тому же виртуальная страна вполне может обеспечить весь базовый набор государственных услуг, работая как гигантская страховая компания. Вы удаленно платите налоги, а в обмен получаете медицину и пенсию – только без привязки к географии, в любой стране мира. Ну и если качество услуг в одном государстве вам не понравится, всегда можно уйти к конкурентам. Конечно, от затопления Тувалу до такой либертарианской утопии - долгий путь, но следить за этим будет интересно.

На позапрошлых выходных я проплыл «половинку» Oceanman – 5 км. Возрастная категория «20-29» оказалась самой медленной, так что я даже занял четвертое место, пускай и безнадежно отстал от сорокалетних. Страсть к марафонам, триатлонам и прочим способам конвертации продолжительного страдания в удовольствие обычно ударяет в голову вместе с кризисом среднего возраста - уже после 30. Заодно хочу взять публичное обязательство: до конца следующего года проплыть полную дистанцию – 10 км. Тренироваться мне лень, но стыд перед другими людьми обычно сильно мотивирует. К тому же прошлый пост собрал столько прекрасных яростных комментариев, что я уверен: вам будет приятно назвать меня безвольной овцой, если через год я не отчитаюсь о проплытой десятке. Эта мысль будет согревать меня на утренних тренировках. В поведенческой экономике это называется commitment device – на русском это можно назвать устройством самопринуждения. Логика тут простая: вы отлично понимаете, что, например, тренироваться каждый день – правильное решение. Издержки: по утрам придется немного пострадать. Награда: через 3 года вы будете в прекрасной форме. Когда эти действия вы только планируете, награда выглядит гораздо привлекательнее, чем издержки. Проблемы начинаются в тот момент, когда нужно отправиться на тренировку. Прекрасная форма все еще где-то далеко, а рано проснуться надо прямо сейчас. Награду в будущем мы всегда дисконтируем - считаем менее значительной, чем то, что происходит здесь и сейчас, так что издержки в моменте легко перевешивают, и на тренировку мы не идем. Устройство самопринуждения – это любая договоренность, которая переносит награды и издержки из будущего в настоящее. Если вы публично пообещали другу, что будете ходить на тренировки каждый день, то утром, отключая будильник, подумаете уже не о потере эфемерного здоровья через много лет, а о том, что опозоритесь прямо сейчас. Финансовые стимулы работают еще лучше: я, например, плачу младшему брату штраф за каждую неделю, когда не прочитываю книгу (последние полгода - за каждые две недели). Это очень мотивирует – особенно в последние часы перед дедлайном. Те же принципы работают и в глобальном масштабе. Классический пример: людям предложили положить деньги на шестимесячный депозит, средства с которого они получат назад только в том случае, если бросят курить (на слово, конечно, не верили – проверяли мочу на содержание никотина). Эффект был небольшим, но заметным: те, кому предложили депозит, бросали курить на 3 процентных пункта чаще, чем контрольная группа. Похожим образом работает гениальный beeminder – вы подключаете туда любое приложение, замеряющее какой-нибудь показатель, и определяете свое наказание за невыполнение целей: скажем, списываете $10 со счета, если за день прошли меньше 10,000 шагов. Часто говорят, что идеальное государство – это сервис, облегчающий жизнь людей. И если людям так сложно принимать решения с долгосрочными выгодами – может быть, государство должно с этим помочь? Beeminder используют только гики, а труднодостижимые цели есть у каждой бабушки из Перми. Если подключить воображение, то можно представить такую функцию на госуслугах. Каждый человек выбирает нужные ему цели (конечно, из числа тех, которые были сочтены общественно полезными – вроде спорта или образования), чтобы обрушить на себя всю мощь государства в случае их невыполнения. Конечно, участие в такой программе - абсолютно добровольно, но, в отличие от beeminder, просто отменить договор нельзя, да и санкции можно сделать разнообразнее – от небольшого штрафа до исправительных работ, если вы считаете себя совсем уж безвольным. Получается, вы создали себе своего личного, ручного Левиафана – теперь он заставляет вас делать именно то, что хотите вы. Впрочем, с государством, как всегда, есть только один крошечный минус. Я был бы рад, если за каждую неделю без чтения мне приходил бы штраф, но очень расстроился бы, если госуслуги определяли, какую именно книгу я должен прочитать в этот раз. А Левиафаны, даже ручные, склонны к такому поведению - так что лучше буду по старинке платить штрафы брату.

Еще с дремучих времен расцвета ЖЖ я читаю одного сильно пропутинского блоггера – фрицморгена. Сейчас он уже совсем не так убедителен, как раньше, но привычки – страшная сила, так что я до сих пор проглядываю его рассказы про мерзких западных леваков, которые непременно заставят мир жить по подписке, не владея ничем, кроме личного велосипеда; мыться раз в неделю ради снижения углеродного следа; и есть насекомых вместо гречки с котлетой. Поедание каких-нибудь червей вообще выглядит настолько неестественно, что эту метафору регулярно используют, чтобы показать заговор власть имущих. Пон Джун Хо, режиссер «Паразитов», снял еще и красивый постапокалиптический «Сквозь снег». Там в замерзающем мире люди спаслись на одном-единственном поезде, колесящим по бесконечной железной дороге. Обитатели местных плацкартов подняли бунт и обнаружили, что батончики, которыми их кормили, сделаны из каких-то отвратительных слизняков - вот и вскрылась гнилая сущность начальников поезда. Но от меня сегодня будет два тезиса. Первый: вполне возможно, что жуков многим из нас и правда предстоит попробовать. Второй: это прекрасно! Производство насекомых на прокорм – уже довольно большой бизнес объемом в несколько миллиардов долларов. Недавно во Франции выпускники McKinsey привлекли почти полмиллиарда долларов инвестиций и открыли самый большой завод в мире, где в год производят 15,000 тонн белка из насекомых. Пока эти тонны идут на корм скоту, но некоторые крупные стартапы планируют делать из насекомых и пищу для людей (пока что в виде протеинового порошка или батончиков). Основных причин переходить на насекомых две. Во-первых, это более экологично, чем традиционные источники белка вроде мяса – грамм протеина из сверчков потребует в разы меньше воды и снизит выбросы СО2 в десятки, а то и сотни раз. Во-вторых, это дешевле – по крайней мере, потенциально. Пока что технологию не отточили до совершенства, да и масштабы недостаточны, но в будущая экономия – один из главных аргументов для инвесторов. Кормить сверчков можно отходами, а растут они в разы быстрее коров. И цена - это очень важный аргумент. Фразы о голодающих африканских детях звучат банально, но в мире все еще недоедают 700 миллионов человек. Обычно им не хватает именно белка: в бедных африканских странах до сих пор едят порядка 10 кг мяса на человека в год (в России, для сравнения, больше 80 кг). Даже курица стоит для этих людей слишком дорого, а радикально снизить стоимость ее производства не так-то просто. Если стоимость белка из насекомых удастся порезать так, как обещают производители, то это будет отличным решением – в некоторых жуках много полезных веществ, а отсутствие сахара и жиров делает их еще и полезными для борьбы с ожирением и диабетом, которые становятся проблемой, как только страна выбирается из нищеты. И не думаю, что есть жуков будут только бедняки. Если абстрагироваться от ваших эмоциональных переживаний от пережевывания какого-нибудь слизня, становится очевидно, что наши пищевые предпочтения довольно случайны. 98% жителей Лаоса ели насекомых хотя бы раз в жизни, да и французские крестьяне еще в XIX веке с удовольствием готовили суп из майских жуков. Потом жуки поумирали от пестицидов, а иначе мы бы наверняка смаковали это блюдо в парижских ресторанах вместе с лягушками. Тут я вспоминаю знаменитый пример Хайдта: представьте, что ваш знакомый по пятницам покупает в «Пятерочке» замороженную курицу и занимается с ней сексом. Кажется ли вам, что он совершает морально плохой поступок? Большинство этических систем связывают естественное отвращение и аморальность, так что секс с курицой, как и обед из слизняка, будет вызывать не просто легкое чувство тошноты, но и порицание. А вот западная либеральная система морали уникальна тем, что помогает людям преодолеть естественное отвращение, выдавая взамен утилитаристский калькулятор: если курица не страдает, то ничего аморального здесь нет. Если в жуке много протеина, то это замечательная еда. Так что перестроиться западному человеку будет даже проще. По-моему, очень здравый подход.

​​Многие люди гордятся тем, что ничего не принимают на веру, полагаясь только на факты. Проблема в том, что многое из того, что мы привыкли считать объективным описанием реальности, на самом деле – довольно шаткие конструкции, выстроенные на десятках допущений. C фактами о физическом мире все просто: Земля - круглая, от Москвы до Парижа – примерно 3000 километров, дуб - дерево, смерть неизбежна. По привычке хочется думать, что социальный мир устроен примерно так же - но это не так. Возьмем простой факт, аналог “экономического расстояния” от Москвы до Парижа – ВВП. США - самая крупная экономика мира, Китай в 2022 году вырос на 3%, а российский подушевой ВВП, увы, пока поменьше французского. Казалось бы, это высеченные на сайте Всемирного банка истины, беспристрастно описывающие мир таким, какой он есть – без идеологии, политики и личных пристрастий. Но относиться к этим цифрам нужно осторожно. Наткнулся на отличное исследование: Луис Мартинез из Чикагского университета сравнил, насколько хорошо декларируемый рост ВВП соответствует изменениям в уровне ночной освещенности, которые регистрируют спутники (если ваша экономика растет, то и света в ней будет больше – экономисты давно используют это разумное предположение). Результаты – на картинке ниже. В демократиях логика работает идеально: чем больше ВВП – тем больше света. А вот в авторитарных режимах закономерность почему-то сломалась: за последние 20 лет они отчитались о росте ВВП на 147%, а освещенность выросла всего на 76%. Китай заявлял, что его ВВП вырос почти в пять раз, но территория страны стала ярче чуть больше, чем в два с половиной раза. Вывод Мартинеза очень простой: авторитарные лидеры врут, завышая данные об экономическом росте. Проверить их толком все равно никто не может – что IMF, что Всемирный банк вынуждены опираться на национальную статистику. Если Мартинез прав, то это радикально переворачивает наше представление о мире: растущий в два раза медленнее Китай – совсем не та история о новом мировом гегемоне, в которую мы привыкли верить. Но я бы на вашем месте сомневался не только в изначальных цифрах ВВП, но и в результатах исследования: слишком уж идеально данные вписываются в нарратив о лживых автократиях. Во-первых, освещенность – не идеальный показатель для измерения ВВП: например, она плохо отражает изменения в ВВП сельскохозяйственных районов из-за невысокой плотности населения. А два разных спутника вообще могут выдать абсолютно разные результаты для одной и той же территории. Во-вторых, завышение роста ВВП аж в два раза наверняка бы заметили – тем более если речь идет о Китае, за экономикой которого следят сотни исследователей. Впрочем, Мартинез наверняка прав хотя бы отчасти. К китайской статистике со скепсисом относятся не только исследователи, но и чиновники: благодаря Wikileaks мы знаем, что ныне покойный Ли Кэцян как-то признался американскому послу, что и сам не слишком доверяет региональным данным по ВВП, а ориентируется на цифры энергопотребления, грузоперевозок и объема кредитования. Экономисты поступают так же: ищут подходящий прокси, чтобы оценить истинный размер ВВП - от пассажирского трафика до продаж нижнего белья. И хотя есть те, кто уверен, что любые данные от КПК – это мусор, большинство все же считает, что если китайцы и приврали, то скорее на несколько процентных пунктов за десяток лет. Даже внешние данные, вроде информации об импорте китайских товаров от стран-покупателей, говорят о том, что Китай вряд ли завысил свой рост ВВП в два раза. Вывод простой: пока у нас нет точного способа понять, кто прав – Мартинез или китайские статистики, не стоит забывать, что абстрактные категории вроде ВВП обычно помогают нам понять мир, но иногда – вводят в заблуждение. Возможно, вы узнаете об экономике Китая больше, если разберетесь, сколько автомобилей он экспортирует (уже вышел на второе место в мире и окажется на первом совсем скоро), чем если узнаете, когда он обгонит США по ВВП (скорее всего, где-то во второй половине 30-х).

У меня всегда был незакрытый гештальт, что я так никогда и не разобрался в сложной, «настоящей» философии. С формальным образованием мне тут не повезло: в бакалавриате Вышки за пределами политической философии был только жалкий, в лучших традициях какого-нибудь техникума, обзорный курс на один семестр, а в магистратуре я уже распрощался с академическими амбициями, так что изучать философию мне никто даже не предлагал. Несколько раз я порывался прочитать какого-нибудь Гегеля сам, но сил не хватало. Было особенно обидно, потому что казалось, что я обнаружил предел моих интеллектуальных способностей: наливаешь себе чай, открываешь книгу, читаешь десяток страниц – и ничего не понимаешь. Ну прямо вот вообще ничего – определения всех слов ясны, иногда даже в предложениях можно разобраться, но вот смысл текста целиком совершенно ускользал. Злили две вещи. Первая – вечно преследующее меня чувство соревновательности: неужели я тупее всех тех людей, что все-таки смогли прочитать эти книги? Вторая - любопытство: что же там все-таки написано, что люди готовы продираться сквозь толщу столь сложно написанного текста? В общем, гештальт я этот закрыл: пару недель назад закончил «Критику чистого разума». Заняло это в общей сложности почти полгода и примерно полтора десятка занятий с преподавателем (кстати, Виктор Горбатов, с которым я занимался, сейчас ведет курсы по логике и аргументации – рекомендую его как великолепного преподавателя). Теперь могу сказать, что предел моих интеллектуальных способностей – не у Канта. Где-то недалеко, но все же не там. Что касается любопытства, то тут чуть сложнее. Прежде всего, Кант не перевернул моего взгляда на мир. Тут, признаю, есть легкое разочарование – я очень на это надеялся. Конечно, интересных аргументов и красивых идей было немало, но такого, чтобы я закрыл книгу, подумав «ух, теперь я не смогу размышлять о мире, не учитывая вот эту идею» - такого не было. Но процесс того стоил. Чтение чем-то было похоже на изучение нового языка. Помню, как первый раз приехал в Пекин учиться в магистратуре, не говоря ни слова по-китайски. Несмотря на то, что наша вестернизированная программа неустанно оберегала нас от столкновения с китайской действительностью, в один из первых дней мне все-таки пришлось написать свое имя на китайском на каком-то официальном документе. Я пытался скопировать эти бессмысленные наборы черточек и чувствовал себя эдаким крестьянином в лаптях, завалившимся к барину в усадьбу и бубнящим «мы, ваше превосходительство, грамоте не обучены-с». Зато чуть позже, когда впервые смог прочитать какую-то надпись на китайском в аэропорту (что-то уровня «туалет – направо»), испытал огромную гордость – мир вокруг оказался расколдован. С Кантом – похожая история. Первые несколько занятий я чувствовал себя полнейшим кретином: вроде бы разобрался в жалких 10-20 страничках, что тебе задали, но когда пытаешься объяснить смысл своими словами, похож скорее на мямлящего двоечника, который не в состоянии составить даже одно-единственное внятное предложение. Но мало-помалу приспособился, так что ближе к сентябрю вполне уверенно рассуждал о самых сложных материях. Я, кстати, до сих пор не уверен, что у меня есть настоящее понимание Канта, но я точно научился убедительно его имитировать, создавая осмысленные предложения в ответ на любой входящий стимул. В какой-то степени я почувствовал себя нейросетью: мне скормили 600 страниц текста, так что теперь я могу оперировать этим специфическим словарем, вызывая подозрения в разумности даже у образованных собеседников. Ну и в очередной раз задумался, что не слишком дальновидно свысока называть ChatGPT стохастическим попугаем – возможно, мы и сами наделеко ушли от этого статуса. Ну и последний бонус, который дал мне Кант – возможность прикинуться аристократом. В будни работаешь каждый день до полуночи, передвигаешь туда-сюда квадратики на слайдах. Ну а в субботу можно вырядиться, сделав вид, что ты – мыслитель, рассуждая о бесполезных, но милых сердцу абстракциях. Приятно, что и говорить: с Кантом пока сделал паузу, впереди - Витгентшейн.

Наверняка вы знаете, что еще в начале XIX века ВВП Китая был в 3 раза больше, чем у Англии и Франции вместе взятых. Но почему тогда Китай так безнадежно проиграл западу? Причин, естественно, много, но сфокусируемся на одной. @Politicanimalis цитируют Пикетти: на конец XVIII века налоговые сборы Китая составляли всего 1% от национального дохода, а европейцы уже научились собирать со своих поданных по 6-8%. Огромный ВВП – просто цифра на бумаге, если он распределен между миллионами мелких торговцев, а государство не умеет экспроприировать его на благо родины. Тогда Китаю пришлось отказаться от туземного laissez-faire и заимствовать лучшие западные практики, наращивая вмешательство в экономику. Сегодня часто происходит наоборот – копировать приходится уже западным странам. Хороший пример – суверенные фонды. Благодаря огромному экспорту к середине нулевых у Китая накопилось почти $1.5 триллиона резервов. Продолжать хранить такую кучу денег в американских облигациях с мизерной доходностью китайцам уже не хотелось, так что они передали часть капитала в созданную в 2007 году China Investment Corporation (CIC): вложения в реальный сектор должны были обеспечить более приятные дивиденды. На первый взгляд, получилось отвратительно. Среднегодовая доходность CIC за 2008-2020 гг. - примерно 6%, что меньше, чем принесли бы вложения в индекс S&P 500. Если учитывать еще и расходы на содержание бюрократической машины, то получится, что CIC – не такая уж выгодная штука. Парадоксально, но именно это – причина, по которой CIC боятся на западе. Возьмем простой пример: 2016 год, китайцы предлагают около 5 миллиардов за Kuka – немецкую компанию, производящую промышленных роботов. Покупает в этот раз даже не CIC, а частная компания, но немцы опасаются, что за ее спиной стоит государство, и пытаются убедить местный бизнес выкупить компанию у текущих владельцев. Никто не соглашается: китайцы предложили слишком уж высокую сумму. Kuka в итоге пришлось продать, но немцы долго еще сокрушались, осуждая политические инвестиции Китая. Казалось бы, абсурдная претензия: если рынок считает, что компания стоит 3 миллиарда, а китайцы готовы заплатить 5 - тем хуже для них: получается глупые бюрократы, на которых не действую нормальные рыночные стимулы, неверно оценили бизнес, так что только потеряют деньги, которые в итоге получит немецкая экономика. Проблема в том, что не существует «справедливой» цены в абсолюте. Макдональдс будет готов заплатить за поставщика картошки больше, чем Apple, а государства оценивают компании не так, как рынок. Китай покупал Kuka не для того, чтобы заработать напрямую, а чтобы обеспечить трансфер технологии, которую компартия сочла важной в рамках стратегии Made in China. Суверенный фонд – это инструмент именно для таких стратегических покупок. У Европы есть три варианта действий. Во-первых, можно попытаться убедить компании перебивать китайские ставки. Иногда это получается: в 2018 году немецкий госбанк KfW выкупил оператора электросетей 50Hertz, чтобы защитить его от поглощения State Grid Corporation of China. Но обычно бизнес совершенно не горит желанием переплачивать за активы, тем более что соревноваться в глубине кошелька с китайским государством – затея довольно бесперспективная Во-вторых, можно ввести полный запрет для китайских инвестиций или жесткие правила для их скрининга. Запад идет по этому пути, но европейцы не могут полностью отказаться от китайского капитала, опасаясь встречных санкций: например, запрета на поставки немецких автомобилей в Китай. Наконец, в-третьих, чтобы убить дракона, нужно стать драконом самому. Европа создает собственные суверенные фонды, чтобы защищать стратегические активы, выкупая компании, которые пытаются поглотить китайцы. Такой существует во Франции, а в Германии активно обсуждался после скандала с Kuka – но пока остался только на бумаге. Одним словом, по мере того, как китайское государство накапливает у себя в руках все больше экономической власти, его конкурентам приходится копировать повадки нового законодателя политических мод.

На прошлых выходных в Дубае можно было понаблюдать за массовой дракой: пара десятков человек неуклюже, но отчаянно бились за новые айфоны. Магазин Huawei в это время пустовал. А вот среди американских китаистов все наоборот: весь сентябрь только и разговоров, что о новом китайском смартфоне и провале экспортной политики США.  Что же, собственно, произошло? Месяц назад Huawei обновил свой флагман: ничего особенного для потребителя, но, похоже, революция для китайской промышленности, ведь Kirin 9000s, 7-нм чип внутри смартфона, был сделан в Китае.  Тайваньский TSMC начал массовое производство 7-нм чипов в 2018 году, так что получается, что Китаю удалось сократить отставание от самой передовой на сегодняшний день технологии (3-нм) всего до двух поколений или 4-5 лет. А ведь еще несколько месяцев назад многие эксперты утверждали, что из-за американских санкций Китай надолго застрянет на уровне чипов десятилетней давности. И надо сказать, что на это были основания.  Особенность производственных цепочек для полупроводников - в том, что там довольно много “бутылочных горлышек”: ситуаций, когда ключевую технологию контролирует одна-единственная компания, из-за чего накладывать санкции становится гораздо проще. Американцы воспользовались этим и, казалось бы, перекрыли кислород китайским производителям.  Прежде всего, США фактически запретили китайским компаниям покупать продвинутые чипы у иностранных производителей. Но что еще важнее - запретили покупать оборудование, необходимое для их производства.  Например, единственная компания, производящая литографические машины для создания самых современных чипов - это голландская ASML. Возможно, вы даже не слышали такого названия, но это самый большой технологический гигант Европы —  по капитализации обгоняющий BMW, Mercedes и Volkswagen вместе взятые. Самое продвинутое EUV-оборудование голландцы перестали экспортировать в Китай еще четыре года назад, а с 2024 года перестанут продавать и более простые DUV-системы.  Но санкции толком не сработали. Huawei проводил сделки, используя фирмы-прокладки, а еще, видимо, закупал оборудование “как бы для 14-нм чипов”, но производил на нем более продвинутые модели. Пока непонятно, удастся ли Китаю перейти к производству следующего, 5-нм поколения чипов (выглядит так, что для их производства точно нужны EUV), но возможно, что обходные пути найдутся и здесь.  У этого есть три важных последствиях. Во-первых, стало очевидно, что США не удалось перекрыть Китаю доступ на гигантский высокотехнологичный рынок. Одни только смартфоны - порядка полтриллиона долларов в год: в лучшие годы Huawei занимал почти 20% мирового рынка, после санкций его доля сильно просела, но теперь может и восстановиться.  Во-вторых, собственные чипы - это возможность продолжать экспансию в рамках “Цифрового шелкового пути” - например, строить облачные дата-центры в африканских странах, не опасаясь, что Amazon или Google будут технологически недосягаемы.  В-третьих, это поможет китайским военным не отстать от американцев. Конечно, танки можно построить и с древними чипами, но не случайно Минобороны США стало первым заказчиком для 1.8-нм чипов на новой фабрике Intel, а армия Китая продолжает закупать ИИ-чипы у американцев: для высокотехнологичного вооружения нужны вычислительные мощности.  У американцев все еще есть возможность ужесточить санкции, включив туда все элементы производственной цепочки - от софта для дизайна до оборудования для упаковки. Это может сработать. А может случиться и так, что Китай просто отстроит герметичную систему по производству полупроводников - и тогда не будет зависеть от Запада вообще. Во второй половине нулевых китайцы очень хотели подключиться к работе МКС, но США заблокировали их участие, опасаясь трансфера технологий. Прошло всего лишь 10 лет, и китайцы запустили уже собственную орбитальную станцию. Возможно, если бы Китай тогда взяли в проект, то его космический суверенитет так и остался бы гипотетическим.