Юрий Рост «Взгляд»

СЕНО СКОСИЛ Иду я из одной псковской деревни в другую. Вижу, селянин сено гребет. Скосил пару дней назад, теперь солнце подсушило траву, он и торопится соскирдовать, пока вёдро. Меня увидел с фотоаппаратом, закурил, раз отвлекся, грабли поднял и замер. Карточка ему ни к чему — у него в избе, небось, полно. Все родственники отретушированные, гладкие, красивые — совершенно не похожие на живых людей. Но если мне приспичило его заснять — будь любезен! Только минуточку: с куревом в вечность как-то нехорошо, не деликатно. Вот он окурочек и убрал с глаз, однако не выбросил. Вечность пройдет, а табачок денег стоит. Попрощались мы и разошлись. Он в моей жизни остался симпатичным мужичком, пережидающим радость нашего случайного знакомства, во имя работы. А меня он вряд ли запомнил... Незлобивые помехи забываются быстро.

ПИНЕГА. ТАК ЧТО УЖ… Не бела заря, ой не бела заря занималася. Не ясён сокол со гнезда слетал – Мой-от миленькой со двора съезжал... Голос уплывал за Пинегу, повисал над обнаженным осенним закатом лесом и тихо кружил вместе с журавлями, парящими в ясном вечернем небе. Это было неотъемлемое право Алевтины Валериановны Заварзиной – петь песни русского Севера. И она им пользовалась с невероятным тактом. Тратила свою бессмертную душу, вкладывая в мелодию столько печали, сколько отмерила ей судьба, и столько счастья, сколь заработала своим живым характером и открытым сердцем. Тридцать лет она работала дояркой в колхозе. Вставала в четыре утра каждый день и крутилась до ночи, потому что ей надо было еще «ро’стить» шестерых детей, а потом «наставлять» еще и тринадцать внуков. И мечты у нее было две: как бы из ребят лентяков не наделать и хоть один раз выспаться досыта. Не все удалось. Так что уж... Это пинежское выражение – примирение с обстоятельствами и протест – я полюбил, потому что полюбил людей, от которых его слышал. На свадьбе в Карпогорах, куда случайно забрел, я и увидел Валериановну. Они с подругой Тоней Локтевой были главными действующими лицами (а не молодожены вовсе). Как нежно и ладно пели они за столом и как легко и отчаянно танцевали под собственные частушки! Маленькая, плотная, рыжая Аля выбивала дробь на деревянном тротуаре так, что доски прогибались. Эх, рожь густа, да не молотиста, Ничего, что я толста, да поворотиста. – Улицу всю сломите, как топчете, – иронически сказал не так чтобы вовсю трезвый дружка жениха, сидящий на крыльце с сигаретой в зубах и девушкой на коленях. – А иди покажи, – ответила Аля, – или хероват по пляске? – И тут же: Девушки после изменушки теряют аппетит. У меня ж после изменушки нежевано летит! Кака така изменушка? В восемнадцать лет посватали. Жених из другого села был – взрослый, двадцать семь лет. Председатель никак не отпускал ее из колхоза, такую доярку и певунью. Жених полтора года «выхаживал» и в конце концов сам перебрался к ней. Выходит, что любил. А дальше – дети и работа. Так что уж... В середине 90-х годов снимали на телевидении новогоднюю программу, и ведущие REN TV пригласили своих героев. Знаменитые были – все, но, правда, и достойных среди них было немало. Я позвал Алю с Тоней. – Ты сфотографируй нас с Никулиным и Гердтом, – просили мои девушки, обнаруживая точность вкуса. – Мы станем рядом, а ты невзначай щелкани. Невзначай не получилось. Едва вошли они в депутатский зал аэропорта «Шереметьево-1», где проходила съемка, в старинных праздничных северных сарафанах, в головных уборах, украшенных настоящим речным жемчугом, зал несколько притих, а когда запели невыдуманные русские песни про любовь и печаль, их окружили все, кто понимал толк в настоящем, и просили: сними, мол, на добрую память. И Рязанов, и Горин, и Молчанов, и Гердт – много пленки извел. – А озорные поете? – спросил Никулин. – Как не поем. – И они грянули: Красная девица, уху я варила. Красная девица, уху я варила. Уху я, уху я, уху я, варила я... И дальше – как она кормила сноху и Триху (то есть Трифона). Тут воцарилось настоящее, а не поддельное веселье. На ту пору на посадку шел сторонкой питерский мэр Анатолий Собчак. Я позвал его на съемку, и он, видя состав участников, повернул было к столам, но помощник его или зам сказал: – Не ходите туда, они неприличное поют. И пошли они к самолету. Упустил шанс бывший помощник, а ведь мог дома иметь фотокарточку с Алей и Тоней, было бы чем по-настоящему хвастаться. Так что уж...

Доярка и певунья АЛЕВТИНА ЗАВАРЗИНА и Карпогор, что на Пинеге реке.

За окном, на бывшей теперь улице Ленина, ранее Фундуклеевской, милиционеры загоняли на тротуар горожан, отпущенных с работы для встречи президента неожиданно ставшей опять дружественной нам Югославии. Люди радовались хорошей погоде, махали друг другу трехцветными флажками, ели мороженое и, улыбаясь, заглядывали к нам в окно. Среди них были совершенно незнакомые прехорошенькие киевлянки. Смущаясь, я вытащил из рыхлой стопки потрепанный «Огонек» и стал его листать. На третьей странице обложки был как раз нарисованный Кукрыниксами маршал Тито, летящий по воздуху, видимо, на родину, с черным отпечатком сапога и надписью «made in USA» на заднице. Он имел неприятный вид и чем-то напоминал обычно изображаемого этими художниками генералиссимуса Франко. Правда, Франко всегда бывал с зазубренным окровавленным топором и в пилотке, а Тито – в маршальской фуражке, которая слетела. – Клика Тито – Ранкович... Это старье надо выбросить, – сказал я, усаживаясь в кресло, – а то будут неприятности. – У кого будут? – спросил Лёня Зутра, повязывая меня салфеткой. – У Тито. – Он шутит? Он шутит, – успокоился мастер. – Сейчас Тито поедет мимо. Заметит парикмахерскую. Захочет постричься – и увидит себя в таком виде, будет ему приятно? – У тебя мысли, Юра! Кстати, как его фамилия? Тито? – Тито. – А Броз? Жены его фамилия Иованка Броз. Нина, салфетки! – У него двойная фамилия – Иосип Броз Тито. – Двойная, правильно, — вмешался другой Лёня. – Тито-Ранкович его фамилия. – Нет, Ранкович – это кто-то второй. – Второй? – переспросил западэнец, обдувая мой кок феном. – А не третий? – Почему третий? Броз, Тито, Ранкович – так вы считаете? – Я считаю правильно. Клика – раз, Тито – два и Ранкович – три... Виски прямые? – Это мне. — Файно! – Клика – это не фамилия, – отвлекся другой Лёня. – Это учреждение. – Подумать!.. Скажи мне правду, Юра. Ты учишься на физкультурника, у вас там говорят. – Зутра тревожно посмотрел через зеркало мне в глаза. – Для нас это очень плохо? – Но это у них уже прошло, – опять вмешался другой Лёня. – Лёня прав? А то он поедет мимо, и не знаешь, что кричать... А жена, значит, все-таки Броз... Он ей не доверяет вторую фамилию. У них тоже не слава Богу в семье... – Красивая женщина, – сказал другой Лёня, поднимая брови в знак одобрения выбора Тито. – Я видел последний журнал, там она в темных очках. – Мне бы предложили такой ассортимент, я взял бы не хуже, ты меня знаешь. Кстати, у него мама!.. – Он одобрительно похлопал меня по плечу, снимая салфетку. Мама действительно была красива, папа обаятелен, друзья верны, погода солнечна, киевское «Динамо» прекрасно, закройщик Дубровский безупречен, времена мирные. Кажется. P.S. Этот снимок не имеет отношения к рассказу, только ко времени. На нем изображен портной (мифическая фигура для автора), отрезы и «Зингер»... Кто же тогда руководил страной? Не Хрущев ли?

МИРНЫЕ ВРЕМЕНА Маленькая парикмахерская в гостинице «Первомайская» была в двух шагах от Крещатика. Два кресла, два столика, два зеркала, между которыми висела табличка «Не оскорбляй мастера чаевыми», и два Лёни – парикмахера. Один седой, вальяжный, переехавший из Западной Украины. «Западэнец» стриг модно, и в пятидесятые годы мало кто в Киеве мог накрутить кок, как этот Лёня. У него стриглись многие городские известности. Не только такие, как Сандаль, виртуозный фарцовщик, владевший всеми свободно конвертируемыми языками, или Юра Дымов, огромный сорокалетний юноша, оформлявший к праздникам магазины с помощью одного гипсового бюста Ленина и двадцати метров кумача, а в свободное от праздников время буйно, с битой посудой, гулявший в ресторане «Динамо» и не знавший отказа в любви. Впрочем, я помню (моей ручкой писал), как однажды в лирическом настроении он послал с официантом на соседний стол салфетку, на которой начертал: «Валя, приходите к нам за стол в нас весело и есть что выпить». Но черноокая красавица Валька Жук, и без Дымова жившая весело и впоследствии в качестве загадочной русской натуры вышедшая за известного польского кинорежиссера Ежи Гофмана, ответила на обратной стороне салфетки: «От того не зависит за каким столом!» У западэнца стриглись и серьезные люди. Народный артист Юрий Сергеевич Лавров (подаривший на четвертый мой день рождения в Грозном, где театр был в эвакуации, а отец после ранения в госпитале, бутафорский ППШ) сиживал в кресле у модного цирюльника, читая, пока его стригли, булгаковскую «Белую гвардию», демонстративно обернутую в бумагу цветов царского тогда триколора. И Кирилл Юрьевич Лавров, тогда молодой актер и недавний солдат войны, тоже стригся в «Первомайской» у этого Лёни. И едва не женившийся на дочери Юрия Сергеевича, милейшей Кире (любил он это имя), футболист Андрей Биба делал здесь невысокую, но аккуратную укладку с пробором, возможно, даже бритым. Здесь я встречал и мужского закройщика Дубровского, шившего из трофейных еще отрезов всем киевским знаменитостям, и в том числе великому Протасову русской сцены – Михаилу Федоровичу Романову, тоже, кстати, Лёниному клиенту. По агитационным словам моей мамы, так и не увидевшей меня за свою долгую жизнь в брючной паре, «в костюмах Дубровского хотелось петь, танцевать, я знаю... купаться». И всем, кто только не ходил к нему, занятый западэнец, так и не научившийся толком говорить ни на одном языке, советовал зайти для стрижки завтра с утра – «з’утра». Так его и звали Зутра. А другого – просто Лёня. И стриг тот спокойно: виски и затылки «на нет», и везде ровно. У него были свои вечные клиенты с прическами, унаследованными от времен карточной системы, и, если он уезжал к родственникам в Корсунь за картошкой, они, понемногу обрастая, ждали его возвращения. Моя мама, для которой стрижка была всю жизнь важным критерием оценки моих друзей и вообще человека, с детства отправляла меня к правильному Лёне, и все было хорошо. Но как только, достигнув семнадцати лет, я пересел в кресло Зутра, у меня начались неприятности. Мне резали узкие брюки дружинники, исключали из института и комсомола и даже упомянули в фельетоне под названием «Когда у бычков режутся зубы». Потом я стал стричься наголо, и проблемы с мамой и обществом разрешились. А пока я сидел у небольшого столика, заваленного старыми парикмахерскими журналами, ожидая своей очереди. (окончание ниже)

Проба трансляции

Отпевание и прощание с Владимиром Молчановым будет в пятницу 15 мая в 12.00 в Церкви Космы и Дамиана в Шубине по адресу Столешников переулок дом 2-4сб

Горе! Ушел из жизни замечательный, достойный человек Володя Молчанов. Талантливый и умный русский интеллигент, нравственный журналист, блистательный телевизионный ведущий, честный писатель и мой большой друг . Потеря велика и невосполнима.

ЗНАК ПУТИ Знатоки времени знают свое время и оттого не зависят от времени вообще. А. Пятигорский Нам надлежало встретиться с философом Александром Пятигорским в Париже (как звучит!) на съемках фильма Отара Иоселиани «Шантрапа». Пятигорский играл небогатого, но безумно благородного старого русского интеллигента из эмигрантов, я — посольского прохиндея (не злого). Но мы не встретились ни в фильме, ни в жизни. Пятигорский умер за день до съемок у себя в Лондоне, где долго жил. Не удалось ни сфотографировать его поразительное, с расходящимся косоглазием лицо, ни поговорить со свободным мыслителем круга Мераба Мамардашвили, Георгия Щедровицкого, Бориса Грушина, допустим, хоть об идее неприсоединения, упоминание о которой я нашел в его книге «Философия одного переулка». Эта идея занимает давно, и, хотя на бумаге я ее не высказывал, но безответственно говорил редактору «Новой газеты» Дмитрию Муратову: не присоединяйся, но присоединяй. Пятигорский считал, что людей системы, какой бы она ни была, надо отрывать от нее, чтобы предлагать им (или понуждать их) мыслить самостоятельно. И мы об этом. Если я или кто-то такой же (то есть не такой) не человек системы политической, религиозной, национальной, идеологической, то присоединение ко мне (условному) и означает неприсоединение, поскольку я не в состоянии и в нежелании объединяться с кем-либо вынужденно… «Присоединяйся» — это и есть отвращение от любой системы. (Современной в особенности.) Обмана нет. Призыва тоже нет. Есть намек: мы можем быть не вместе, но отдельно. Другими словами, вы, я, — мы, объединенные лишь своей отдельностью, никогда не будем их людьми. Понятие «намек» тоже присутствует у Пятигорского. Восточные религии используют намек. Это предложение к невынужденному действию сознания, которое только тот поймет, кто к нему готов. Но и готовность не означает, что ты принимаешь условия. Может быть, намек и есть ключ к пониманию того, что чувствовал я во время пешего (туда иначе никак) путешествия по крохотному высокогорному гималайскому королевству Мустанг. Там, рядом с великими (непостижимого в сравнении с человеком масштаба) горами и древней, не тронутой современной суетой, культурой общения с высшим смыслом, ты не обязан никому. Твое сознание не изнасиловано чужой волей, и никто не подчиняется твоей. Гималайцы, однако, принимают твои намеки (если они тактичны), уважают их и откликаются на те, в которых чувствуют необходимость участия. По зову. И хотя в Мустанге тонко отличают избранного, тем не менее проверяют себя и кандидата, чтобы избежать ошибки, чреватой разрушением многовековой практики. Наверное, и здесь не знают своей правоты, но умеют уловить в намеке знак, который указывает им путь. Интересно, как выглядит знак для меня. Может быть, это встреча с маленькой девочкой из гималайской деревеньки Самар по имени Тенсинг, точнее, с ее взглядом, которым она пронизала меня насквозь и увидела нечто скрытое, но не схороненное: Что? Я полагаю, это одинокий, потрепанный в соленых бурях, порой с ошибками рыскающий галсами в поисках приемлемого ветра парусник, следующий своим курсом. Исключительно своим. Точнее, я тешу себя надеждой, что она увидела это.

ИЛИЯ ll Он был пастырь людям своим, но, если не шли они по слову его искать спасения, не шел и он, но оставался с ними, чтобы разделить судьбу их, как это было 9 апреля в Тбилиси; «уйдите с улиц, — сказал он, выйдя к ним, — уйдите, ибо сейчас пойдут те, кто намерен доказать свою волю над вами, и станут они губить вас, я знаю; укройтесь в храме Божьем Кашвети и за оградой его, спасите ваши жизни, они нужны будут в долгой дороге нашей»; но тысячи их стали на колени, зажгли свечи и сказали: «Мы знаем тебя, мы верим тебе и поэтому останемся здесь, чтобы не предать тебя и себя, и землю нашу, ибо это и есть наша долгая дорога». И стали творить молитву вместе с ним, и тогда Илия II, Католикос-Патриарх всея Грузии, сказал им: «Вы — взрослые чада мои, хотя там были и малые дети, и я чту решение ваше; не все сохранят тело свое, но светлый дух свой; и я остаюсь с вами разделить нашу общую участь»; и он не ушел, когда бездумное войско вторглось в предел людей и стало карать невинных и мирных; и потерпели иные, а иные пали от жестокой, лишенной разума и сердца силы, но души свои сохранили, и Илия был среди них и первым, и равным, ибо имел выбор, но отверг его; и продолжали приходить к нему люди, чтобы напитаться светом его, и умом его, и верой его, и чистотой его, и добротой, и приводили к нему малых детей своих и говорили: стань крестным отцом младенцу моему, и отказа не знали; и за время патриаршества его стало много больше храмов, полных людьми, кто в Бога верит, а Илии доверяет, потому что многим он стал крестный отец, а всей Грузии духовный.