YUNA / Юния Пугачева

Статистика, которая волнует жителей Лос-Анджелеса. Билборд на Аллее звезд.

«Это что — твои проделки? Почему я вижу сумки Chanel?» — во время одного из наших духовных путешествий муж вдруг начал возмущаться. Не ценами. Не Карлом Лагерфельдом, упокой Господь его перчатки. Самим фактом существования Chanel в космосе. Там, где бренда, казалось бы, быть не должно. Я редко выношу это на публику, но психоделики в Америке давно превратились в новый пилатес — с той разницей, что пилатесом принято хвастаться. Есть места, где это легально. Есть ретриты по цене гостиниц на Капри в разгар сезона — и, в отличие от Капри, с гарантией трансформации личности, а не тела. И есть одна закономерность, о которой говорят вполголоса: на разных вибрациях являются разные сущности. Кому-то приходят предки. Кому-то Будда. Кому-то — завораживающие геометрические конструкции, похожие на чертежи мироздания, по ошибке выданные смертному на согласование. Мне однажды явился Erewhon. Не Христос. Не Будда. Не дух ягуара. Лос-анджелесский магазин органических продуктов, где смузи стоит двадцать три доллара. Это, если вдуматься, описывает наше время точнее любого социолога. Раньше люди искали спасение души. Теперь — спасение микробиома. Психонавты рассказывают про Coca-Cola, Apple, Илона Маска, Владимира Путина — одна моя подруга встретила последнего на вибрации умиления и потом еще несколько дней говорила о нем так, будто он ее первая любовь. Мужу пришел Chanel. И тут возникает вопрос: а кто, собственно, их туда впустил? Самый заманчивый ответ — конспирологический. Где-то существуют корпоративные шаманы. Не та должность, которую публикуют в LinkedIn, но и не такая уж редкость. Seagate много лет платил штатному экстрасенсу десять тысяч долларов в месяц. Отель Peninsula в Лондоне доверил потомственному мастеру фэншуй назначить минуту вручения первого ключа — двери открылись ровно в 8:08. Имена подобных специалистов компании скрывают тщательнее, чем бонусы совета директоров. Но, возможно, причина проще. Антрополог сказал бы, что некоторые символы становятся настолько насыщены человеческим вниманием, что начинают жить собственной жизнью. Миллионы людей ежедневно думают о Chanel, мечтают о Chanel, завидуют Chanel, фотографируют Chanel. Компании становятся мифами. Мифу рано или поздно требуются жрецы — астрологи, мастера фэншуй, корпоративные шаманы за десять тысяч в месяц. Если вдуматься, бренд давно работает как религия. Те же реликвии — только их называют архивными коллекциями. Те же паломничества — только в Париж, на показ. Та же литургия — только под музыку и со знаменитостями в первом ряду. Церковь обещает преображение души. Бренд обещает преображение личности. Дом Chanel вообще построен на символах, счастливых числах, львах, кометах и знаках судьбы. Коко Шанель всю жизнь не вылезала от астрологов, ясновидящих и гадалок. Так что, возможно, мой муж встретил не бренд. А нечто гораздо более интересное: мощную энергетическую конструкцию, которую ежедневно подпитывают миллионы людей своим вниманием, желаниями и надеждами. Я, конечно, не в претензии, что на вибрации любви ему явились сумки Chanel. Мне они очень идут.

Чем заняты жители Лос-Анджелеса в первый по-настоящему жаркий уик-энд лета? Стоят в очереди по 8-10 часов. #Зачемстоим: за мерчем Арианы Гранде. К 5:30 утра хвост растянулся на несколько кварталов. Такого я еще не видела никогда. Тысячи фанатов терпеливо ждали возможности купить виниловую пластинку, худи или брелок с мишкой за 56 долларов. Человечество прошло путь от строительства пирамид до этого. Каждый раз задаюсь вопросом: отчего бы не продавать все это онлайн? Один клик, и мишка ваш, без солнечного удара. Но тогда не будет очереди. А она и есть главная часть мероприятия. Когда-то бренды хвастались объемом продаж, теперь — длиной очереди. Купить вещь недостаточно — нужно выстоять право ее купить. Если люди готовы провести выходной на солнцепеке, рискуя жизнью, ради возможности отдать вам деньги, значит, бренд великолепен. Очередь за матча-латте я еще могу понять. Но тут — развожу руками.

Я не пользуюсь фильтрами, которые рисуют новое лицо. Не убираю морщины, не стираю синяки под глазами, не подтягиваю линию губ к носу. Вместо этого надеваю темные очки или еду к косметологу колоть сперму лосося — чтобы потом без страха снять селфи крупным планом. У этого поведения название: truecasting — новый модный тренд; показывать себя такими, какие мы есть. Десять лет назад это называлось фотографией. Про тренд мне рассказал приятель, живущий на Raya примерно с момента ее основания. По его наблюдениям, врать про возраст и рост перестали давно — скучно и легко проверяется. Обман стал тоньше. Фото в анкете все реже имеет отношение к человеку, который приходит на ужин. Иногда разница в пределах приличия: минус пара морщин, плюс немного скул, нос чуть уже, глаза чуть выше. А иногда на свидание приходит человек, который состоит с фотографией в очень дальнем родстве. За последний год я несколько раз встречала людей, которых знала только по Instagram, и первые секунды мозг пытался их опознать. С лица будто сняли защитную пленку: морщины, поры, живая мимика — вместо выражения, проведшего последние пять лет в Facetune. Раньше скрывали любовников. Теперь скрывают собственные лица. Как будто это стыдно — иметь следы жизни. Женщина тратит тысячи долларов, чтобы выглядеть естественно, а потом сорок минут редактирует снимок — чтобы выглядеть естественно после процедур, которые должны были сделать ее естественной. Против косметологии я ничего не имею. У нее есть достоинство, которого нет у фильтра: что бы ты ни сделала с лицом, оно приходит на встречу вместе с тобой. Фильтр остается в телефоне. Памела Андерсон выходит без макияжа на парижский показ — и собирает больше публикаций в прессе, чем сама коллекция. Голое лицо сегодня что-то недоступное всем: позволить себе могут единицы. Приятель с Raya хочет немногого: открыть дверь ресторана и сразу понять, кто сегодня пришел. Ну а я за truecasting. Классный тренд. Вот я. Вот мой синяк под глазом. Сперма лосося покусала.

«Я нашла все, за чем пришла, — богомола, пожирающего своего самца». Новое эссе Эмили Ратаковски MOTHER F*CKER невозможно отложить. Она стала той, кем больше всего боялась, — разведенной матерью-одиночкой, и пошла искать себя через мужчин. По жанру — эротическая проза, сшитая с хоррор-подробностями родов. «Я думала, что никто никогда мне не изменит, что я всегда буду любима, счастлива и в безопасности». До брака у нее было мало партнеров. Позже она назовет это страховкой. А следом, без паузы: «Ничего из этого не оказалось правдой». «Из всего, кем я могла вырасти, важнее всего было не стать матерью-одиночкой». Самая страшная фраза эссе. Дальше — греческая трагедия: женщина всю жизнь пытается избежать одной судьбы и приходит именно к ней. Потому что жизнь не выдает таких гарантий. Тело, сделавшее ее знаменитой, теперь разорвано надвое, и вместе с ним рвется обязанность изображать ту идеальную Эмили. Она пишет об этом прямо: хочу «уничтожить Мадонну… и заменить ее шлюхой». Свою новую роль — суперзлодейка, Ядовитый Плющ, богомол — Эмили подает как освобождение. Но выглядит это как новый костюм поверх старого. Сменила хорошую девочку на роковую женщину. Подруга ловит ее на этом точнее любого критика: «Иногда ты как сорокалетняя разведенка, а иногда — как двадцатидвухлетняя шлюшка». С мужчинами после развода она проделывает примерно то, в чем их обвиняет. Обесценивает, отставляет в сторону. «Заставляла ли многих мужчин страдать за преступления одного? Честно — мне было все равно». Чистой победы тут нет. Женщина, которую так долго использовали другие, в итоге сама начинает использовать людей. А где во всей этой постановке ребенок? Почти нигде. Сын мелькает как «правило» — никаких ночевок, успеть домой к шести утра — и как повод для мужского умиления («многих мужчин возбуждает материнство»). Материнство в ее исповеди разжаловано в реквизит для сексуальности. И каждый волен решить сам: обезоруживающая откровенность или слепое пятно самой Эмили. Главное обвинение умещается в одну реплику. Ее любовник — Старший Миллениал (Elder Millennial) — изобретает себе индульгенцию: «животный мозг» (animal brain), право вести себя в постели как заблагорассудится. Она отвечает холодно: «По этой логике этим можно оправдать что угодно». Воюет Эмили не с одним мужчиной, а с системой, где мужскую жестокость принято выдавать за природу. Ради чего все это затевалось, становится ясно в сцене у адвоката. Он говорит ей: «Большинство женщин не уходят, даже когда начинают бракоразводный процесс». А она подводит черту: «Возможность уйти, сказать “нет” — единственная настоящая суперсила, которую дал мне развод». Вся секс-одиссея, выходит, была про один навык — уходить. Эмили снята с обнаженной грудью, прижимая к себе младенца, среди разбросанных по полу пивных банок. В одной раме сошлось то, что в приличном обществе вместе не держат: кормящая грудь, ребенок и алкоголь. Одни увидели честность, доведенную до предела. Другие — позу ради позы, где младенцу снова отвели роль аксессуара. Реакция раскололась ровно пополам. Для защитников главное достоинство эссе в том, что Ратаковски наконец проговаривает то, о чем женщины думают, но вслух не произносят. Что «хорошая девочка» — чаще стратегия, чем моральный выбор. Что после развода хочется не любви, а подтверждения собственной желанности. Что ярлык матери-одиночки ощущается как социальное поражение. И что сексуальная свобода после развода далеко не всегда оборачивается счастьем. Соцсети же громят ее за «оторванность от реальности». Под постом The Cut за пару часов набежали сотни комментариев в духе «искать через свидания, какой женщиной ты хочешь быть, — так себе опора для самоощущения». Но поразило меня не это. Эмили, возможно сама до конца не сознавая, описывает крах идеи, на которой выросло целое поколение женщин — что хорошее поведение можно обменять на безопасность, что правильную девочку не предадут, что если любить достаточно сильно, тебя непременно выберут. Богомол, покончив с самцом, остается один. Рушится не брак, а вера в то, что судьба щадит послушных.

Два с половиной миллиона долларов стоит приватная ложа на 24 человека на финал чемпионата мира по футболу. Мне казалось, что после билетов на Тейлор Свифт по десять тысяч меня уже трудно удивить. Ошибалась. На днях мне прислали прайс-лист американского VIP-агентства, которое продает доступ к самым желанным событиям сезона. Кремовая бумага, шрифт с засечками, слово «инвестиция» вместо слова «цена» и пометка private & confidential на документе, который разослали явно не мне одной. Итак, финал чемпионата мира — $2,5 млн. За эти деньги вы получаете ложу на 24 человека, еду с напитками (очень трогательно) и четыре парковочных места. Даже за два с половиной миллиона долларов проблема парковки остается нерешаемой. В том же документе ложа на концерт BTS — на том же стадионе MetLife — стоит $25 500. Один и тот же диван стоит в сто раз дороже в зависимости от того, что с него смотрят. Впрочем, никто из двадцати четырех гостей такой ложи не будет смотреть матч. Они будут смотреть, кто остальные двадцать три. Отдельная позиция — матч за третье место. Миллион долларов: вертолет до стадиона, личный шеф, скрипач за ужином, собственный крутильщик сигар и водный ритуал с тибетскими поющими чашами. Миллион — за игру, которую обе команды надеялись не играть. Прайс-лист я дочитывала уже дома, потому что вчера вернулась из Мексики в Лос-Анджелес. На паспортном контроле сотрудники таможни смотрели матч открытия. Не украдкой и не одним глазом — они не могли оторваться от телевизора. Вот он момент, когда через границу можно провезти любую запрещенку. Мексика как раз забивала ЮАР. Сегодня первый матч уже здесь — США против Парагвая, с Кэти Перри на разогреве. Лос-Анджелес живет чемпионатом мира. По крайней мере, эмоционально. С экономикой вышло иначе. Два года организаторы обещали городам золотую жилу: отели поднимали цены, инвесторы бронировали номера блоками, аналитики рисовали миллиарды. Но FIFA уже вернула часть заранее забронированных номеров, а знакомые риелторы признаются, что обещанного ажиотажа так и не увидели. Самый дорогой чемпионат мира в истории почему-то оказался не переполнен туристами. Зато оказался переполнен теми, кто любит слово hospitality больше слова football. Внизу другая арифметика: самый дешевый билет на Кот-д’Ивуар — Эквадор продавали за $726. Это две средние месячные зарплаты в Эквадоре. Болельщики команд, которые играют, на этот чемпионат не летят. При этом FIFA впервые ввела динамическое ценообразование. Самые дорогие места на финал официально доходили почти до $33 000, а на собственной ресейл-площадке FIFA кто-то выставил одно место — верхний ярус, четыре ряда от края — за $11,5 млн. Инфантино ответил так: «Если кто-то купит билет на финал за два миллиона долларов, я лично принесу ему хот-дог и колу». Я тоже хочу посмотреть на человека, который купит это место за $11,5 млн. Подозреваю, ему даже не интересен футбол.

«Ботокс убивает ваш оргазм», — уверенно говорит знаменитый секс-коуч Саша Кобра. Когда человек произносит такую фразу, хочется закатить глаза. Но проблема в том, что Саша Кобра не выглядит человеком, которого легко проигнорировать. На ее ретритах люди массово получают оргазмы, откровения и экзистенциальные прозрения. Все это стоит десятки тысяч долларов. Про нее снят фильм на Netflix, а выпускники ее программ говорят о ней тем особенным тоном, каким паломники говорят о чудотворных источниках: никто не знает о сексе больше. Поэтому, когда Кобра говорит, что ботокс может воровать удовольствие, становится немного не по себе. Особенно если у вас, как у любой приличной женщины нашего времени, следующая коррекция межбровки записана раньше, чем визит к стоматологу. Несколько лет назад психологи опубликовали работу о том, как косметический ботокс может влиять на эмоции. Женщины после ботокса в области межбровья сообщили о снижении удовлетворенности оргазмом. Ботокс не сползает в точку G и не парализует удовольствие напрямую. Все хитрее. Есть такая гипотеза лицевой обратной связи: лицо не просто сообщает миру, что мы чувствуем: оно само участвует в производстве чувства. Улыбка может усилить радость. Нахмуривание — сделать раздражение острее. Расслабленная челюсть, закрытые глаза, сведенные брови, спазм лица — все это не побочный эффект удовольствия, а часть механизма, через который оно становится сильнее. И вот тут ботокс внезапно оказывается не союзником, а противником удовольствия. Мышцы, которые блокирует ботокс в межбровье, отвечают за хмурое выражение лица, которое косметологи деликатно называют «злой складкой», как будто это не лицо, а сложный сосед. Эти же мышцы участвуют и в мимике сексуального возбуждения. Исследователи описывали характерное нахмуривание в момент перед оргазмом. Позже ученые увидели ту же закономерность в мимике при мастурбации. Даже макаки во время сексуальной активности хмурятся. Сколько бы мы ни превращали секс в набор шелковых простыней, свечей Diptyque и правильных плейлистов, где-то внутри по-прежнему сидит короткохвостая макака с напряженной межбровкой. И ей, в отличие от нас, не стыдно. Если выключить эту мышечную партию, тело начинает получать меньше обратной связи. Оргазм случается, но не то чтобы вау. Любопытно, что ботокс давно изучают и как антидепрессант: не можешь нахмуриться — мозг получает меньше сигналов тревоги и напряжения. Межбровка не знает, что сегодня она должна работать не на экзистенциальную тоску, а на оргазм. Ей просто запретили сокращаться. Именно поэтому фраза Саши Кобры так задевает. Она звучит грубо, почти вульгарно, но попадает в самое слабое место всей эстетической культуры. Современная женщина умеет контролировать все: от калорий, шагов, сна, гормонов и овала лица до иногда даже собственных мужей. Было бы странно, если бы рано или поздно кто-то не попытался взять под контроль и оргазм. Кажется, впервые в истории косметологии межбровка получила настолько сильный аргумент в свою защиту. И все-таки: ботокс или межбровка? Колеблюсь. Никто не предупреждал, что однажды придется выбирать между молодостью и хорошим оргазмом.

Получить ребенка без беременности — новая роскошь в Америке. Сегодня за нее платят до $600 000. Еще 10 лет назад это была тема с привкусом неловкости — будто женщина, не вынашивающая ребенка сама, должна была как-то объяснить почему. Сегодня все наоборот. Суррогатное материнство — это индустрия на $22 млрд, в которую пришли инвестиционные фонды, листы ожидания на 3 года и очень большие деньги. Наш друг Николас Бергрюэн — миллиардер, которого американская пресса годами называла бездомным, потому что он принципиально не имел постоянного адреса и жил в отелях, — очень хотел детей. Подходящую мать он так и не встретил. Зато обратился к американской репродуктивной индустрии, устроенной примерно так, как если бы Tinder объединился с McKinsey и каталогом Net-a-Porter. Он выбирал мать своих будущих детей примерно так, как выбирают комплектацию автомобиля: внешность, образование, медицинская история семьи, генетические риски через несколько поколений. Не хватало только графы «любимая книга прабабушки». В итоге у него появились дети, которых он обожает настолько, что наконец купил дом. Есть другая история: двое мужчин, прекрасная пара — еще недавно их путь к родительству выглядел бы почти невозможным, сегодня у них растет ребенок. И моя подруга, измученная бесконечными ЭКО, стала мамой троих. Не потому что произошло чудо. Потому что одна женщина согласилась помочь другой. Все это существовало и раньше. Но раньше это не было роскошью. Несколько лет назад полная программа суррогатного материнства обходилась около $100 000 — дорого, но было доступно многим. После пандемии цены удвоились. Сегодня $200 000 — скромный бюджет. Верхняя планка — $600 000. Оказалось, что создать эмбрион проще, чем найти женщину, готовую его выносить. Во время пандемии многие потенциальные суррогатные матери сильно поправились и до сих пор не вернулись к медицинским требованиям по весу. Антипрививочные убеждения части кандидаток — еще один неожиданный фильтр. После того как Индия запретила коммерческое суррогатное материнство, тысячи клиентов поехали в США — и очереди растянулись до 3 лет. Предприимчивые суррогатные матери быстро поняли, что дефицит на их стороне, и стали предлагать услуги напрямую через Facebook — без агентской комиссии, вдвое дороже. На рынок зашли инвестиционные фонды, агентства подняли комиссии с $60 000 до $300 000. Такие рынки частный капитал любит особенно: высокий спрос, мало предложения, очень мотивированные клиенты. Конечно, венчурный капитал тоже не смог пройти мимо. Kindbody — стартап, который обещал сделать ЭКО и суррогатное материнство современными и доступными. Инвесторы оценивали его почти в $2 млрд. К 2026 году — 6 закрытых клиник из-за скандала с перепутанными эмбрионами. Параллельно появился Nodal — онлайн-платформа, где первый шаг всегда делает суррогатная мать. Она сама просматривает анкеты будущих родителей и решает, кому написать первой. Логика простая: тот, кто берет на себя первый риск, делает первый шаг. А потом пришел люкс. Сервис за $500 000–600 000, 20 семей в год, и — главное техническое изящество — одновременная подготовка двух суррогатных матерей к переносу эмбриона: если первая успешно беременеет, вторая просто возвращается в пул. Это не медицина — это уже консьерж Amex для деторождения. Мне всегда казалось любопытным, что общество гораздо спокойнее относится к человеку, который выбирает цвет салона своего Gulfstream, чем к тому, который выбирает донора яйцеклетки. Хотя в обоих случаях речь идет о довольно личных предпочтениях. Я, впрочем, могу судить только по собственному опыту. Роды и все, что после, — сложно назвать лучшим периодом жизни. Меня не накрыла мгновенная волна любви. Не случилось сцены из рекламы Pampers. Я просто смотрела на совершенно незнакомого мне человека и постепенно училась его любить. Я за то, чтобы было много счастливых детей. И неважно, каким способом они попал в этот мир.

Несколько дней назад муж изменил мою жизнь. Не намеренно. Просто рассказал теорию. — Все женщины, — объяснил он с интонацией человека, сообщающего очевидное, — делятся на рыб и птиц. Ты, кстати, стопроцентная рыбка. Я отнеслась к этому с достоинством. То есть не спала до двух ночи, пересматривая фотографии Моники Беллуччи и других самых красивых женщин мира, пытаясь понять, из аквариума они или с неба. С тех пор я классифицирую всех. Не потому что хочу. Просто мозг теперь так устроен, и остановить его невозможно: он видит женщину и немедленно выносит вердикт. Птица. Рыба. Птица. Рыба. Птица, которая вложила значительные средства в то, чтобы стать рыбой — безуспешно, но трогательно. Особенно опасен Instagram. Раньше я открывала его, чтобы узнать новости друзей или получить свою ежедневную дозу дофамина от смешных рилз. Теперь же провожу внутреннюю перепись животного мира. Моника Беллуччи — рыба. Сара Джессика Паркер — птица. Анджелина Джоли — рыба. Кейт Мосс — птица. Инфлюенсер из Монако — птица, которая очень старается быть рыбой. Это отдельный и довольно тревожный подвид. Сначала смеешься над этой теорией. Потом она начинает подтверждаться. Почему одним идет короткая стрижка, а другие после нее выглядят так, словно совершили ошибку, которую теперь приходится носить на голове. Почему одним нужны острые плечи и мужской крой, а другим — все струящееся, будто они только что вышли из океана. Почему некоторые женщины созданы для шампанского на террасе в Сен-Тропе, а некоторые — чтобы смотреть в окно самолета и думать о бывшем. Это не мода — это судьба. Так что если я вдруг слишком внимательно на вас смотрю — не беспокойтесь. С вашим ботоксом наверняка все в порядке. Я просто пытаюсь понять. Вы — рыбка или птица?