Яков Миркин

«Проснувшись утром и выйдя из квартир, жильцы вдруг увидели, что они кем-то “отмечены”». Вину возложили на некую тайную организацию «мстителей». С марта – «новый, революционный вид грабежа под видом обыска». Хозяев, чтобы не мешали…, запирали в ванной комнате. «Наиболее привлекательными для разгрома были не хлебные лавки», а винные. Ювелирные были разграблены сразу. «Уголовные, освобожденные вчера из тюрем, вместе с политическими, перемешавшись с черной сотней, стоят во главе громил, грабят, поджигают». «Выслеживание полицейских, городовых… превратилось в некую азартную охоту, сопровождавшуюся улюлюканьем». «Никто не сомневался в существовании тайников с пулеметами и патронами» на крышах и чердаках. «Толпа пыталась взять приступом Мариинский театр, под крышей которого ясно видели торчащие дула пулеметов (это были концы вентиляционных труб)». Число душевнобольных возросло в 50 раз (поступления в лечебницы). Новый вид расстройства психики назван «революционным психозом». «На улицах Петрограда… много помешанных. Эти несчастные помешались под влиянием последних событий. Они бродят по улицам и никого не трогают, у них, главным образом, тихое помешательство». Слухи о новой секретной организации – о «черных автомобилях», которые якобы появлялись по ночам в разных частях города и расстреливали обывателей и милиционеров». Большое количество порнографических открыток и пьес. Якобы стаи бешеных собак, которые «сошли с ума». И, наконец, «даже респектабельные представители среднего класса держали в руках ружья, а у детей карманы были набиты патронами» (Аксенов, «Повседневная жизнь Петрограда и Москвы в 1917 г.»). Так что же занести в учебники истории? Это очевидно - есть границы в обществе, через которые переступать нельзя. Так, сжатие ВВП (продукт экономики) на душу населения за 1 – 2 года в 2 – 3 раза может вызывать яркие вспышки недовольства (Аргентина, 2000 – 2001, Индонезия, 1998, Венесуэла, 2012 – 2016). Дефицит продовольствия в Петербурге – прямая причина Февральской революции 1917 г. Еще одна причина – жертвы войны во всё большем числе семей. В 1-ю мировую в России погибли 1,8 млн чел. (Урланис). Когда потери для большинства семей становятся еле переносимыми, жди резких перемен в настроениях общества. И тогда есть только один правильный выбор – управлять ситуацией с опережением на год - два. Это - мой очерк в "Неделе" (2023) (обновл. вариант)

Во время наступательной войны до общества медленно доходит, в какую жизнь оно попало. Сначала все кричат «ура!». Мемуары Мориса Палеолога, посла Франции в России, 2 августа 1914 г., в первые дни мировой войны: «…Император… медленным голосом, подчеркивая каждое слово… заявляет: - …Я торжественно клянусь, что не заключу мира, пока останется хоть один враг на родной земле. Громкое ура отвечает на это заявление... В течение приблизительно десяти минут во всем зале стоит неистовый шум, который вскоре усиливается криками толпы, собравшейся вдоль Невы… Я достигаю площади Зимнего дворца, где теснится бесчисленная толпа с флагами, знаменами, иконами, портретами царя. Император появляется на балконе. Мгновенно все опускаются на колени и поют русский гимн. В эту минуту, для этих тысяч людей, которые здесь повергнуты, царь действительно есть самодержец, отмеченный Богом, военный, политический и религиозный глава своего народа, неограниченный владыка душ и тел». В 1915 г. – первые признаки внутреннего напряжения. «Сообщают о возбуждении в рабочих кругах». «Что касается внутреннего положения, оно ничуть не более утешительно» (Палеолог, сентябрь). В 1916 г. – уже провал. Палеолог: «Нисколько не удивляюсь, видя вокруг себя многих людей, раньше казавшихся мне совершенно здоровыми, а теперь страдающих утомлением, меланхолией и нервностью, несвязностью мыслей, болезненною легковерностью, суеверным и разъедающим пессимизмом» (июнь 1916 г.). Дальше – хуже. Сентябрь 1916 г. «Экономическое положение… много ухудшилось. Вздорожание жизни служит причиной всеобщих страданий. Предметы первой необходимости вздорожали втрое, сравнительно с началом войны. Дрова и яйца даже вчетверо, масло и мыло впятеро… Что же это будет, когда скоро придется считаться… с ужасами зимы и с испытаниями холода, еще более жестокими, чем испытания голода?” Это – не предел. Октябрь 1916 г. «Народ страдает и озлобляется. Открыто обвиняют министров, что они поддерживают голод… Везде повторяют, что «так продолжаться не может». И еще одна запись, 31 октября. «Два дня уже бастуют все заводы Петрограда… Войска стреляли по полицейским». День за днем раны всё глубже. 1 января 1917 г. «Везде беспокойство и уныние; войной больше не интересуются; в победу больше не верят; с покорностью ждут самых ужасных событий». 29 января 1917 г. «Здесь перестают интересоваться войной. Все правительственные пружины, все колеса административной машины портятся один за другим. Лучшие умы убеждены, что Россия идет к пропасти». Петроград набит рабочими и плохо обученными войсками («недавно из деревни»). Он «терпит недостаток в хлебе и дровах, народ страдает» (6 марта 1917 г.). Прорыв, 8 марта 1917 г. «Весь день Петроград волновался. По главным улицам проходили народные шествия. В нескольких местах толпа кричала: «хлеба и мира». 9 марта 1917 г. «Волнения в промышленных районах приняли сегодня утром резкую форму. Много булочных было разгромлено… В нескольких местах казаки атаковали толпу и убили несколько рабочих». Таковы изменения в народном сознании в августе 1914 г. – феврале 1917 г. Посол Британии Джордж Бьюкенен сжал их в одну фразу: «Народ, который столь блестящим образом объединился вокруг своего государя в начале войны, увидел, как сотни и тысячи жизней были принесены в жертву вследствие недостатка винтовок и военного снабжения; как вследствие неспособности администрации разразился жестокий продовольственный кризис и… «железнодорожная разруха». Что случилось дальше - известно. Весною 1917 г. Петроград и Москва полны слухов и страхов. Слухи: исчезнет хлеб. Взрослым будут отпускать по фунту хлеба в день (410 г), малолетним – половину. Будут покушения. Будет террор, как в 1905 г. «Толпы праздношатающихся обывателей» - главные действующие лица. Самозаводящиеся толпы. «Опрокидывание трамваев сопровождалось веселыми криками». «Толпа распалилась… Коротко размахивая, треснул одним поленьем в окно, другим в вывеску, третьим – в стеклянную дверь». Особенный ужас среди обывателей вызывают белые кресты на дверях.

Эту клятву мы сдержали свято». Почему бы нам не быть так вместе? Почему не получить наслаждение от того, кто рядом? Почему бы нам не летать всю жизнь? Пусть все это случится, даже если Вы думаете, что этого не случится никогда. Это мой очерк в "Неделе"

Она, без всякой оговорки, отвечала, что согласна, и когда мы сходили с дрожек, то уже сияли оба счастьем, почитая себя всерьез женихом и невестой. Очень кстати… взошло за Исакием солнце, и все вокруг нас озарилось и заблистало». И — разверзлась буря. У старшего брата А.Б. заканчивалось скандальное супружество с женой, сестрой Ати. Та видела в А.Б. «второе издание» своего мужа. Другая сестра Ати также «сеяла смуту». Начались «науськивания и наговоры». «Атя, скрепя сердце, делала попытки прервать наши свидания, но вся ее решительность рушилась, как только я «добирался» до нее» («тысячами способов»). Они виделись тайно — улицы, церковные службы. Лишь бы их не терзали Монтекки и Капулетти — их семьи. Но - «мучительная драма» - все ж таки случилась. Ей 19, ему 18, 1888 г. Она поддалась уговорам сестер, бросила с ним встречаться и уехала на дачу. «Я решил себя уморить голодом… На третий день я настолько ослабел, что еле плел ноги». Его потащили к ней на дачу, к «врагам» он не пошел, отправил «представителя», а сам растянулся на песке, слабея. «Не прошло и получаса, как я увидал над собой лицо моей возлюбленной, озаренное... особенным выражением тревоги и любви... Я вскочил, и через секунду мы уже сидели обнявшись... — чуть не плача от радости, раскаяния и счастья». Его спасли 2 бутылки кваса, «полдюжина свежепросольных огурцов», фунт чайной колбасы и «целая банка брусничного варенья». Они замкнулись (друг на друге), закрылись в «аскетизме»: театры — нельзя, «невинные вечеринки» - тоже нельзя («во время танцев Атю обнимают другие мужчины»!). В сумраке «все чаще ссорились». Раздражения и ревность «приняли какой-то хронический характер». «Я устраивал бурные сцены, осыпая Атю незаслуженными упреками». А еще ведь — «жажда свободы» и «молодого веселья»! А их не было! Февраль 1889 г. «Наша замкнутость» с «подозрениями и мучительными ссорами... стала невмоготу». «В один вовсе не прекрасный день между нами произошло... объяснение в... дружественных и ласковых тонах, но и без намека на прежнюю пламенность… Мы... вернули друг другу свободу и расстались с решением больше не встречаться». А.Б. погрузился в страдание «до безумия», Атю, испытывавшую «что-то подобное», увезли за границу, а потом «раны... зарубцевались, и у каждого потекла своя жизнь… в своем роде сносная». Год 1891-й, разрыву 2 года, им за 20. Ему радостно доносят: «А Атя у нас уже невеста». Ее сосватали за состоятельного («не старого») инженера из Москвы («с маленькой светлой бородкой»); тот навестил ее; она заверила, что ей не противен; тут же случилась помолвка. «Я в ту минуту никакого укола не почувствовал, и пожелал счастья своей бывшей невесте совершенно искренно». Но «где-то в подсознательном… возникла... тревога». В то же время у него умерла мать. Он искал утешения, бродил по квартирам общих знакомых, случайно (или нет?) там встретил Атю. Случайно (или нет?) остался с ней «в полутемной гостиной». «Тут и случилось «роковое»... Я нагнулся к Ате, она потянулась ко мне, и наши уста слились в долгом поцелуе… Мы оба сразу почувствовали, что снова соединены, что две разрозненные половинки сомкнулись, что наша… разлука кончилась». Тут же оба повинились. Атя — в своих «мимолетных и... бесцветных увлечениях». А.Б «не пожелал отстать... в своей исповеди» и «немного «расцветил» рассказ» про свое... довольно таки тусклое существование». И на них снизошел «удивительный покой» (а жениху — отставка)! Ждать, впрочем, еще три года! 1894-й, им - 24. Наконец, он может жениться! Университет закончен, армия — побоку! Букет был «таким громадным, что еле влез в дверцу кареты». «Рука Ати до того дрожала, что вывела она подпись .. какими-то каракулями». И, наконец, «мы остались в нашей пространной квартире совсем одни». Оставим и мы их. Они были вместе еще 60 лет (почти). Они знали друг друга 80 лет (тоже — почти). У них было 3 детей, и каждый из них прожил долгую жизнь. Ему было 90, когда он ушел. 8 лет он был без нее, не уставая признаваться в любви. «Мы… объявили себя женихом и невестой, дав от всего сердца обещание, что будем навеки принадлежать друг другу.

Свою (или не свою) женщину можно знать с 6 лет. Александр Бенуа, всем известный живописец и историк искусств, нашел деву Атю (Анну), когда им было как раз по 6, на свадьбе брата — его, и сестры — ее. «Я помню среди толпы взрослых девочку в белом платье, с белым бантом, очень дичившуюся и конфузливую» (здесь и ниже — Бенуа. Мои воспоминания). В 13 лет он чуть ее не утопил. Идея была в том, чтобы к большой лодке приладить каюту и пароходные колеса (их двигать руками), подняться втроем (с братом Ати) на лодке от Невы до самой Волги, а по пути варить уху, чем должна была заниматься — в силу законов природы — «простая, веселая и милая девочка» Атя. Лодка не нашлась, деньги тоже, так что они не утонули, отчаянно крича. В году 1885-м, когда им было по 15 лет, А.Б. отчаянно влюбился в портрет в почтенном семейном журнале «Нива». То была Цукки, балерина из Италии, самое «полное воплощение женственности». Ее ««влажный» полуоткрытый рот сулил столько бесконечного счастья»! И Атя, та самая Атя вдруг ему «почудилась… до странности тождественной с этим портретом — точно именно с нее и рисовал художник». Неудержимая страстность бытия! Как-то он зашел к Ате в комнату (родственные семьи!), вокруг книги, пальцы в чернилах, на дворе — экзамен, за окном — вид на Поцелуев мост (Петербург), а у нее «свежие, очаровательной формы ярко-алые губы», и «в зеленоватых, чуть «китайских» глазах» бегают «искорки - «чертики». Тот самый портрет! Невозможно удержаться от поцелуя! А ей — некогда! «Она, все еще смеясь, ускользнула в соседнюю гостиную, когда же я бросился за ней, она ловким движением оттолкнула меня, прошмыгнула обратно в кабинет… и вслед за тем повернула в замке ключ». Быть «как пьяным» — значит, быть на облаках! Ей 16, ему 15, сочельник 1885 г. Елка для взрослых и детей в квартире брата, они — рядом на угловом диване. «Вся эта обстановка «торжественного ожидания» настроила нас на совершенно особый лад». «Я… дотронулся до ее руки. И не только я не встретил ее отпора, но пальцы ее сомкнулись на моих… Так мы и продолжали сидеть рука в руку, в полном молчании и в каком-то блаженном оцепенении… Мне представилось тогда же, что состоялась наша помолвка»! 1 января, 1886-й. У Ати бешеный успех, к ней куча визитеров, звонок следует за звонком, будущий искусствовед (а также живописец) дуется в соседней комнате. Но между звонками она к нему приходит — и это превращается «в своего рода обыкновение... Вернулся я домой с такими кровавыми губами, что мамочка воскликнула: «Что с тобой?“ Что с ним? Он Атю поставил «на недосягаемый пьедестал. Она стала для меня святыней! Я даже в воображении не допускал... «слишком свободных» желаний в отношении ее». Жесточайшие меры для «умерщвления плоти»! Спать в мокрой холодной рубашке! «И это зимой и при открытой форточке»! Каждый день он встречал ее после школы, дистанция в несколько верст, «школы наши находились на разных концах города». Потом — быть вместе, Невский проспект, Большая Морская. «Как я бывал счастлив, когда... слышал из ее уст ожиданный вопрос: «Не зайдешь ли»»? Над ее квартирой был огромный чердак, где «водились крысы необыкновенной величины». «Нижнее сводчатое помещение» было «как в средневековом замке». Квартира родителей была большая, в башне казармы морского флота. Башня и сейчас там есть (2025). «У нас у всех… потребность в романтике была так сильна»! О чем они болтали (бесконечно)? Это были серьезные разговоры. Музыка — раз, театры - два, а для «художнических восторгов» А.Б. завалил ее альбомами. Покрывал космос ее изображениями (древняя египтянка)! Мать купила ему (он просил) «кресло черного дуба» с кариатидами, крылатыми драконами и львиными лапами. Так будет обставлен их будущий дом! Им 16, дача, танцы, Атя вальсирует, ее обнимают «другие мужчины» («я ненавидел балы»), шуточный скандал с хозяином, А.Б. убегает, они ссорятся и еле — еле находят на окраине извозчика. «Сидя на... тряском экипаже мы... неожиданно перешли на мировую, и тут я и спросил Атю, согласна ли она быть моей женой (...ждать еще несколько лет).

Как понять, что происходит 1) Помнить, что реальность – вмененная, что тебя обрабатывают, и делают это, скорее всего, - мы этого никогда не узнаем – специальные люди, руководствуясь спецметодами, основываясь на «лучшей международной практике». Они воздействуют на самое глубинное в тебе. Тон, голос, ритм, смысл – всё подчинено тому, чтобы вызывать в тебе обратную вибрацию. И даже если ты сидишь с холодной головой, то эта вибрация обязательно произойдет. 2) Этому когда-то учили даже на обыкновенных факультетах журналистики, на военных кафедрах. Есть огромная практика, есть учебники, есть книги, есть высшие учебные заведения. Стоит прочитать эти энциклопедии спецпропаганды, они открыты, доступны, выложены в Сеть. 3) В открытом (для публики) гимне одного уважаемого и очень известного высшего заведения, в котором учат спецпропаганде, тех, кого учат и выпускают, называют «психобойцы». Можно смеяться, можно плакать, кому как хочется. 4) Мы – на перекрестке информационных войн. Объекты – мы. 5) Отгораживаться от оценок, мнений, аналитик, когда немедленно, с первых слов понимаешь, что их цель – ненависть, условный рефлекс, автоматическое отторжение кого-то или чего-то. 6) Отторгать тех, кто хотя бы раз публично занимался личными нападками и доносительством. Их много есть у «нас» / у «них». Они немедленно теряют репутацию. Они не могут быть источниками, хотя для многих остаются признанными экспертами. 7) Мы так устроены, что с первых слов немедленно отличаем упрощенную реальность, навязываемую нам, от ее истинной сложности. Включать сознание, отторгать образ от сути происходящего. 8) Отключаться от менторского тона, навязываемого зрительного ряда, возбуждающего низменные реакции «свой – чужой» 9) Пробовать все источники, ясно понимать, где находимся и до какой степени информационной войны мы дошли. Вести свой «черный список» тех, кому мы не доверяем. 10) Слушать всех – но никому не верить. И те, и другие – недоговаривают, подбрасывают ложные факты, ложно их интерпретируют. 11) Отбросить мелочные факты 2-го и 3-го порядка, ответить на вопросы: что произошло главного, каким стал новый мир, в котором я оказался (оказалась), что радикально изменилось, в чем я не совпадаю с ним, где мои риски, почему я так дрожу, это – поворотная точка или нет, надолго ли это. 12) В потоке внушения, токарной обработки – включать холодное сознание. За реакциями в подсознании, в собственных эмоциях, когда все вибрирует от внушаемой ненависти – холодно следить. Как врач следит за собственной болезнью, понимая, что с ним происходит. Эти реакции – обертывать, заворачивать в самую плотную бумагу и выставлять за форточку. По мере возможности, конечно. Полностью избавиться от них не удастся. 13) Искать области, чуть меньше затронутые пропагандой. Может быть, статистика. Хотя мы склонны считать, что статистические выкладки «врут», но они могут давать хотя бы какое-то основание для реальных суждений. Не о значениях показателей, но хотя бы о трендах – куда дело идет. И самые главные вопросы: 14) Думают ли так же мои близкие, насколько мы едины как семья, будем ли действовать вместе или расколемся, останусь ли я один (одна) 15) Состояться как личность даже во вмененной реальности, сохранить свою сложность, взвешенность, рациональность, отличая светлые и темные стороны бытия, понимая механизм того, что происходит.

, он записал: «Как я признан совершенно несостоятельным, то родные мои не могут иметь никакой претензии на то, что может оставаться после меня». Книги – церкви, медицинские – больнице. Если Господь «склонит сердце Царя» отдать мои 15 тыс. руб. (потеряны «через несправедливость 7-го Департамента Правительствующего Сената»), то вернуть их тем моим братьям и сестрам, которые мне их ссудили. «Всем, которые будут полагать, что они остаются мне что-нибудь должны, да будет им известно, что я им всё прощаю». Далее просьбы – кому продолжать пожертвования в рубль и два рубля в месяц, которые он делал бедным. Кому раздать картины, чернильницу и перо из «маленького ящика». А кому – «найти способ наградить всех столь много трудящихся около меня». И чтобы похороны были «на счет Церкви, на одной паре лошадей». «Спешите делать добро» - вот что им завещано. Это главное, что он записал в жизни. В Москве больше 100 лет стоит памятник доктору Гаазу. Он сделан за народные деньги. Никому ничего не отдать? Так бывает не только по бедности. Так может диктовать идея! Ссоры в семье Л. Н. Толстого, в последней части его жизни – прежде всего, вокруг наследства. На что жить тем, кто останется после него. Есть его последнее завещание (их было шесть). Писалось в лесу, так как обстановка в Ясной Поляне была накалена. Чтобы соблюсти формальности, Толстой всё, когда-либо им написанное, оставил дочери Александре, но с тем, чтобы она исполнила его волю. Какую? Он не признавал собственность по глубокому убеждению. Все его сочинения не должны были быть обращены в чью-то частную собственность (объяснительная записка к завещанию). Они должны принадлежать всем – «быть издаваемыми и перепечатываемы всеми, кто этого захочет». Так и случилось. Жена и родные – мимо. Как же это не нравится! Так хочется взять в руки обычное, теплое завещание, давшее убежище тем, кого человек любил. Не сеющее вражды. Небольшое, без идей на вывих, тщательно исполненное, как образец любви. Почему бы нет? «Милая Маша, завещаю тебе в твое пожизненное владение дачу мою в Ялте, деньги и доход с драматических произведений, а жене моей Ольге Леонардовне – дачу в Гурзуфе и пять тысяч рублей... Выдай брату Александру три тысячи. Ивану – пять тысяч и Михаилу – три тысячи». Когда все уйдут, доходы - Таганрогу, на нужды народного образования. «Я обещал крестьянам села Мелихова 100 рублей – на уплату за шоссе; обещал также… (ф. и. о) …платить за его старшую дочь в гимназию до тех пор, пока ее не освободят от платы за учение. Помогай бедным. Береги мать. Живите мирно. 3 августа 1901 г. Антон Чехов». Как это мало, в сравнении с Сувориным. И как много – Мария и Ольга, в конце концов, прикипели к своим домам. Они стали частью их жизни на долгие времена. Как часть человека, который их любил. Нам бы так? Так и будет, если в нас укоренится желание создать связь, связку времен. Пусть будет, что завещать, как можно больше – для всех. Пусть будущее будет записано с большой любовью. Пусть это будет сделано, не написать – нельзя. И пусть завещанное войдет в семью – на длинные, бесконечные времена, не умаляясь и не исчезая во многих желаниях и неопытных руках. Из моей книги "Правила бессмысленного финансового поведения", 3-е изд., 2025 г.

Сто способов наследства Завещание нужно, чтобы семья была устроена. Чтобы те, кого любишь, остались с куском хлеба. Чтобы дети не разбежались в разные концы света, разбив друг другу сердца. Завещание – один из столпов семейных финансов. Так уж повелось, хотя за 100 с лишним лет мы отвыкли от завещаний, а лет 30 тому назад – особенно нечего было завещать. А вот если взять лет 120 - 150 – тому назад, конечно, - были большие, уютные завещания, солидные, и каждое из них могло сказать многое о человеке, который их написал «в здравом уме и твердой памяти». Скажем, завещание Суворина. Большой издатель, крупный журналист, на всю Россию влиял своими идеями, денежная величина. Писательский друг и кормилец (а, может быть, и грабитель, будучи издателем). Размер имущества – далеко за миллион (больше миллиарда в нынешних рублях). Дом в Петербурге, дом в Сочи, два имения, одно в Тульской губернии, другое на черноморском берегу, паи, недвижимость и т. п. активы товарищества «Алексей Сергеевич Суворин «Новое время»» (основной семейный «бизнес»), журнал «Исторический вестник» и т.д. Только наличности (в т. ч. на банковских счетах) – далеко за 100 тыс. руб. (больше 100 млн. руб. в современном исчислении). Сложная задача: есть вторая жена, трое сыновей и дочь – они от разных жен, шесть внуков, внучка, все в разном возрасте, брат, три сестры, пять племянников. Всё это было разделено по иерархии, на множество кусков, кому больше, а кому меньше, а недвижимость отдана в совместную собственность. Плюс благотворительность – до 100 тыс. руб. (больше 100 млн руб.) на ремесленное училище в Бобровском земстве (Воронежская обл.), мужской и женской гимназиям в Боброве, кадетскому корпусу в Воронеже и т.п. Там он учился и служил – благодарная память. Газетный бизнес – раздал паи кусками, кому по 80 с лишним, кому по 50+, по 30+ паев, жене и детям -побольше, внукам - поменьше. Конфликтная схема. Всё состояние раздроблено. Всем сестрам – по серьгам. Дома и поместья – в долевом владении, всегда чреватом ссорами. Внутри семьи должны были столкнуться интересы. Но не успели. Завещание вступило в силу в 1912 г. и работало всего 5 лет. Газета «Новое время» была закрыта властями на другой день после Октябрьской революции (26 октября 1917 г.). В 1917 – 1918 гг. поместья, дома и деньги превратились в ничто. А семья Сувориных очнулась в эмиграции. А вот завещание - противоположность, когда всё отдано в одни руки. Но от этого не легче. Великий Куинджи (см. выше гл. «Как отдать свою женщину и имущество в чужие руки»), властелин цвета, оказался по совместительству миллионером, купив задешево участки в Крыму, которые взлетели в цене, как ракеты. Был он отчаянным идеалистом, и всё это хозяйство, свой многоквартирный дом в Петербурге, все свои картины и несколько сот тысяч рублей (миллионов по-нашему) завещал учрежденному им «Обществу им А.А. Куинджи», которое должно было ими управлять, платить пособия начинающим художникам (сам он учился на медные гроши) и кормить его горячо любимую жену, отчисляя ей ежегодно 2500 руб. Завещание вступило в силу в 1910 г. Тогда этих денег было достаточно для спокойной жизни. Не отдавайте свою женщину в чужие руки! Не оставляйте ее на волю прекраснодушных друзей! В 1917–1918 гг. эти капиталы превратились в ничто. Земля в Крыму была захвачена. Жена художника, Вера Леонтьевна Куинджи, из купеческого рода, умерла от голода в 1920 г. в Петрограде. Такова публичная версия. Отделенное от нее Общество им. А.И. Куинджи существовало до начала 1930-х. Продавало картины Куинджи, учреждало премии, покупало чужие картины и помогало художникам выжить. Честь ему и хвала. Есть знаменитое завещание, которое распоряжается ничем. У Федора Гааза, доктора, которого называли святым (его могут канонизировать в католицизме), величайшего благотворителя, облегчившего жизнь сотням тысяч заключенных в России, к концу жизни не осталось ничего. Были поместье, свой завод, большой дом в Москве на Кузнецком мосту, выгодная практика врача – всё продал и раздал. Большой ноль. В своем завещании, составленном в 1852 г.

Спасибо дядюшке "Озону", кот. выставил 65 книг - мои "Потрясенные общества" по цене 534 руб.! Держись, дружище, не унывай, не возвращайся в 800+! https://www.ozon.ru/product/potryasennye-obshchestva-pravila-zhizni-v-epohu-peremen-mirkin-yakov-moiseevich-1855684877/

Может ли женщина изменить того, с кем живет? Может ли сломать его страсть, ведущую, со всей очевидностью, к гибели семьи? Обычный ответ — нет. Но здесь ответ — да. Выйдя из пренебрежения к ее состоянию (она была беременна), из почти голода, из заклада всего и вся, из ужаса существования в первые полгода после свадьбы — к более — менее уверенному семейному бытию, ободряющему его писательский дар. Можно ли это повторить? Может ли это быть нормой? Кто знает? В любом случае она всегда говорила: «Я его страшно люблю» Это мой новый очерк в "Неделе"