Виленская: маленькие тексты

Продолжение. Начало выше. ⠀ Вместо того, чтобы смотреть в глаза слушателям, пастор смотрел поверх зала (тоже типичный вредный совет для спикеров), театрально повышал голос, разводил и сводил руки, хмурился, выдерживал паузы. Возникало ощущение, что я смотрю тщательно отрепетированное театральное выступление на TED, а не проповедь. Было противно. Пастор что-то говорил про жертву Христа и про то, что никогда не поздно сделать Иисуса главной фигурой в своей жизни. Я думала, речь пойдет про то, что нужно становиться лучше, работать, помогать слабым, любить ближнего — но нет, только Иисус, только хардкор, только идолопоклонничество. ⠀ Еще был трогательный момент. Девушка позвала на сцену детей и читала им сказку про то, почему карамельные трости красно-белые, а после — раздала их детям. По версии сказки, это отображает кровь Иисуса и его чистоту. Я даже залезла в Википедии, и оказалось, что это действительно одна из официальных версий, почему у карамелек такой окрас. Мне понравился этот фрагмент службы, я умилялась деткам, которые теребили свои наряды, сидя на сцене, но меня всегда немного смущает, когда детям сказочным голосом что-то рассказывают про кровь и распятие на кресте, как-то это в моей голове плохо сочетается. ⠀ Потом все снова пели песни, а в конце сотрудники церкви проходили по центральному ряду с зажженными свечами и нужно было прислонить к ним свою. Так весь зал спел silent night с зажженными свечами в руках. При выходе из зала стоял контейнер для использованных свечей, которым было суждено гореть в течение одной-двух минут — и на выброс. К такой одноразовости вещей в США, мне кажется, невозможно привыкнуть. ⠀ Итого: ни о чем не жалею, было интересно посмотреть, как проходит служба в нашей деревушке, но получилось чуть менее душевно, чем я себе представляла это действо. ⠀ Иногда я испытываю сожаление, что у меня уже не получается романтизировать что-то, связанное с церковью, и чувствовать себя частью чего-то большего, как в подростковом возрасте. Но чаще мне окей с этим видом одиночества.

Вчера я побывала на рождественской службе в местной баптистской церкви. Не по религиозным соображениям, а по культурным: туда нас позвали наши знакомые американцы, и мне было очень интересно, что там вообще происходит. ⠀ На входе давали белую парафиновую свечку: она понадобилась в конце службы. ⠀ Внутри церкви оказался простенький, но комфортный актовый зал с просторной сценой. На сцене готовились играть барабанщик, басист, гитарист и две вокалистки. Как только началась служба, все встали, а позади музыкантов начали сменяться слайды со словами рождественских католических гимнов, переведенных на английский язык. ⠀ Поначалу мне все очень нравилось. Я со школьных лет знала мелодии гимнов, с удовольствием подпевала и мысленно восторгалась тем, как легко зал строит двухголосие в терцию! Было ощущение, что мы прошли на занятие по хору. ⠀ Но чем дольше длилась служба, тем больше мой восторг сменялся недоумением. На смену гимнам пришли громкие драматичные поп песни в рок-обработке и с религиозным сюжетом, и тут же появилось ощущение утренника. ⠀ После музыкального блока на сцене появился пастор. Это был мужчина, одетый в обычный наряд, симпатичный, гладко выбритый. Он начал рассказывать что-то интересное, но буквально сразу допустил очень серьезную лекторскую ошибку. Он обратился к залу с вопросом, мол, какие у вашей семьи есть рождественские традиции? Я очень обрадовалась и подумала, что сейчас люди ими поделятся; даже стала спешно что-то вспоминать на случай, если спросят меня. Но пастор даже не думал дождаться ответов из зала: оказывается, это был просто “крючок”, чтобы завладеть слушательским вниманием. Вместо этого он начал рассказывать про свои традиции. Если что, такой финт учит зрителей тому, что можно смело игнорировать любые дальнейшие вопросы лектора, и что он чихать хотел на ваше мнение, а просто насмотрелся советов по публичным выступлениям. Дальше я только мрачно убеждалась в этом:

Продолжение. Начало тут. Когда я показала слайд, где нарисованный Глинка едет на карете в Италию, все вдруг взорвались хохотом! Это меня удивило: я за много лет привыкла к своим слайдам и картинкам и не знала, что они могут так насмешить американских подростков. ⠀ Потом я показала кусочек советского мультика про Снегурочку, где нарисованные синички танцуют под «Хор птиц» Римского-Корсакова. Все ахали от красоты и умилялись, что меня очень растрогало. Было приятно увидеть знакомый мультик глазами людей, которые не смотрели его в детстве. ⠀ А в конце, когда я закончила, все как давай вставать и хлопать, улюлюкали, долго не отпускали, даже когда я уже сто раз поблагодарила аудиторию и попрощалась; я даже выходила кланяться «на бис»! ⠀ Это что-то изменило во мне. До этого я выступала в Америке только для «взрослых», и когда в конце они хлопали и улыбались, я внутренне делила это на два: мол, это — часть культуры. Тут вообще принято бурно поддерживать любого спикера или артиста. Но тут я почувствовала что-то другое. В зале сидели совсем молодые люди, и они хлопали так искренне, что случайно прогнали моего внутреннего критика. Я позволила себе им поверить и очень обрадовалась. ⠀ После лекции кто-то из ребят сказал, что они в восторге от картинок, что они их насмешили и неожиданно помогли всё запомнить, и что им бы хотелось, чтобы их обычные университетские лекции были такими же. Это закольцевало мою внутреннюю житейскую композицию. Я начала читать лекции отчасти потому, что мне не нравились многие лекции в консерватории, и хотела сделать что-то иначе. Но я никогда не читала лекции в университетах, и у меня оставался страх несоответствия “академическому миру” — мол, где университет, а где я со своими картинками. А оказывается, вот она я — в университете, со своими картинками, со своим сильным русским акцентом, и восемнадцатилетним людям это вполне нравится. ⠀ Я очень счастлива!

Сегодня со мной случилось кое-что особенное и хорошее. ⠀ Я прилетела в Питтсбург читать лекцию в университете. Я уже выступала на английском, так что особенно не волновалась. Хотя кого я обманываю: волновалась, конечно, и ворочалась накануне, и паниковала, но уже не так сильно, как раньше. ⠀ Я почему-то была уверена, что буду читать лекцию в просторном классе с доской. Ошиблась! Прихожу на площадку — а там гигантский амфитеатр, обитый деревом, с настоящей сценой и занавесом. Примерно тогда у меня засосало под ложечкой. К тому же выяснилось, что я неправильно поняла организаторов: вместо полутора часов на всё про всё у меня есть всего 50 минут. Тут моё волнение усилилось. Без пяти два в аудиторию начали стекаться студенты — и вот тут-то я разволновалась на полную катушку. Дело в том, что я ужасно стесняюсь подростков, особенно когда их много! А их было целое море. Они всё заходили и заходили — шумные, классные, с цветными прядями, пирсингом и в этих модных широких джинсах, с тетрадками и чипсами. Я на них смотрела и понимала: их правда много, они меня не знают, через пять минут мне нужно рассказывать им на английском про русскую музыку (которую они, скорее всего, тоже не знают), и назад пути нет. ⠀ Меня объявил местный профессор. Я вышла под вежливые аплодисменты, посмотрела в зал, ужаснулась; тут я ощутила прилив адреналина, как будто мне его укололи внутривенно, и почувствовала кураж. Потом сказала: — I feel a little bit shy when somebody is introducing me, because when you listen to somebody talking about you, it’s like… Very strange feeling! ⠀ Все тут же заулыбались. Это надломило лёд между мной и аудиторией. А дальше я решила его доломать: вместо того чтобы включать аудиофайлы с фольклорными песнями, я их пела. Большой плюс фольклора в том, что его не нужно петь красиво, а нужно петь с душой — это я как раз умею. В общем, я абсолютно шокировала ребят свадебным голошением и песней русальной недели.

Про Оксимирона, часть 3/3. Окончание. ⠀ Но я не думаю, что Александр хотел услышать что-то очень личное или глубокое; он хотел разъяснить понятия, разложить все по полочкам, упорядочить, дать всему нужное определение. А для Насти расследование — это не про полочки, это — дело ее жизни; а сексуализированное насилие — зло, которое нужно не рассматривать под лупой, а топтать сапогом. Может, сам способ рационализации насилия ее так потряс? ⠀ Эта мысль меня ошарашила. Мне вдруг показалось, что я поняла, что происходит. ⠀ На самом деле дискуссия не идет о том, можно или нет насиловать детей. Конечно, нельзя — это незаконно и аморально. И не идет о том, можно ли «прощать гению злодейство». Тоже, конечно, нельзя — иначе возникает неравенство между людьми и несправедливость. ⠀ Конфликт произошел в другом. ⠀ Есть одна категория людей. Они рационализируют ситуацию, и предлагают учитывать в расследовании следующие вещи: — Необходимость в следственном разбирательстве и даче показаний со стороны Мирона — Современный политический контекст (несостоятельность судебной системы в России, иноагенство Оксимирона как невозможность для него получить правосудие) — Сеksуальную субъектность подростков до 16 лет (о, это тяжелая тема, мне дискомфортно писать об этом; это очень крамольная тема, супер закрытая и даже как будто незаконная. Думаю, вы и так поняли, что имеется в виду) ⠀ И есть люди, которые воспринимают подобную рационализацию, как оправдание насилия или pdfлии, и видят в ней опасность. Я вот сейчас посмотрела на этот список, и действительно — он выглядит как «а давайте подумаем, как бы нам оправдать Оксимирона». ⠀ На самом деле цели оправдать его — нет; есть цель — разобраться. Показания исцов и их адвоката в воображаемом зале суда люди уже выслушали, и теперь хотят послушать ответчика и его адвоката. Они почувствовали сильный перекос судебного разбирательства в одну сторону, видят в этом несправедливость и хотят исправить этот крен. ⠀ Первые находят детали кейса Оксимирона крайне значимыми, вторые — крайне незначительными. Первые считают, что ответчику нужен хороший адвокат, вторые считают, что не нужен — он преступник, зачем ему адвокат. ⠀ Обе группы не могут найти общий язык, потому что, несмотря на общие взгляды на нетерпимость к насилию, их картина мира строится на разных глубинных убеждениях и представлениях о справедливости. ⠀ Это очень похоже на ту ситуацию, когда Ансельм Кентерберийский написал «Доказательство Онтологии Бытия Божьего», желая окончательно доказать, что Бог есть, а люди пришли в ужас от того, что, оказывается, Бытие Божие нужно научно доказывать, и многих это оскорбило. ⠀ Ансельм не хотел их оскорбить. Он хотел, как лучше. Те, кто хотят «пруфов» в истории с Оксимироном, не хотят его оправдать. Они хотят, чтобы его обвинили справедливо и законно. А те, кто гневаются на «пруфоискателей», хотят, чтобы его закенселлили, чтобы другим насильникам неповадно было — они тоже хотят справедливости и видят ее так. ⠀ Увы. Никто никого не слышит и не услышит. Всем страшно и больно за свое мироощущение. ⠀ Вике, Вике и Вере я выражаю сочувствие и солидарность; Насте — благодарность за пищу для размышлений и общественно полезную дискуссию, Оксимирону желаю смелости открыть рот и представить общественности позицию ответчика; всем публичным личностям, которые высказали свое мнение по поводу расследования — респект за бесстрашие и неравнодушие. ⠀ А вам всем — спасибо, что дочитали эту простыню, которую я писала суммарно около четырех часов!

Про Оксимирона, часть 2/3. Начало выше. ⠀ После вопросов о «прусах» в своем фейсбуке Настя написала: «Я действительно настолько давно в профессии, что доверяю взрослым людям, когда они оценивают свой опыт так, как оценивают». ⠀ Эта фраза делает только хуже, и вот почему. ⠀ Людям, которые мыслят и чувствуют, как Настя, подобное уточнение не требуется. А для людей, которые отнеслись к расследованию скептически и хотят «пруфов», такая фраза — все равно, что тряпка для быка. Мы в последние три года только и слышим, как разные люди оценивают одни и те же вещи, которые происходят с ними или вокруг них, диаметрально противоположным образом, или меняют мнение со временем — и иногда это сводит с ума. Мы повидали, как обманывают и лгут не только циничные политики, но и уязвимые, несправедливо преследуемые люди, а также те люди, которым мы доверяли. То, что люди не верят жертвам насилия на слово, не является их оправданием этого насилия; это посто попытка не быть наивными. Тут я упомяну: я девчонкам из расследования верю на слово на все сто процентов, но меня вымораживает то, с какой ненавистью в интернете относятся к тем, кто посмел заикнуться о «пруфах». ⠀ С другой стороны, заикаются эти люди иногда так, что и у меня глаза на лоб лезут. Вот так свои сомнения выразила в комментариях под своим постом на фейсбуке Евгения Альбац: «Девочки-подростки — мы их не знаем; есть взрослые женщины 28-29 лет, которые с помощью психологов обнаружили, что их изнасиловали. Что и по факту, и по сути неправда». То, как Евгения Марковна выразилась, я резко осуждаю: для подобного громкого заявления, мол, «это неправда», нужны такие же неоспоримые доказательства, как и для того, чтобы говорить «это чистая правда». ⠀ Ровно об этом пишет Екатерина Шульман в комментариях к публикации на фейсбуке: «Проклятие таких дел в том, что с обеих сторон только утверждения (или легко подделываемые картинки с буквами)». ⠀ Мне кажется, было бы здорово упомянуть, что сообщения верифицировали, рассказать, с какими дополнительными свидетелями общались, хотя бы не называя их имен. Подобная часть не является показателем недоверия или несочувстваия Насти и слушателей к Вике, Вике и Вере. Это просто обязательная формальная часть любого расследования. ⠀ После я ознакомилась с комментариями Насти, которые та давала на каналах The Breakfast Show. ⠀ Беседа с Александром Плющевым стала для Насти травматичной, о чем та написала так: «Рыдала после этого разговора целых двадцать минут, чего со мной никогда не происходит. <…> И я плакала потому, что мир несправедлив. И злилась — потому, что мужчины все еще считают свой возраст или опыт достаточным основанием, чтобы рассказать мне, как устроен мир». ⠀ Мне стало очень горько, что Насте было тяжело после эфира, и я благодарна ей за то, что она этим поделилась. Даже через экран я отчетливо чувствовала, что что-то не так: на обычные журналистские вопросы Александра («почему это насилие», «в чем состояло расследование, кроме бесед») Настя отвечала, начиная словами «я удивлена, что приходится объяснять элементарные вещи», и показывая мимикой очень сильные психологические защиты — смеялась, отворачивалась, трогала лицо руками. ⠀ Увиденная сцена меня потрясла. Я долго её обдумывала. Я размышляла так: что людям труднее всего что-то объяснять словами? То, что касается их глубинных ценностей. Вот если меня спросят — «объясни, почему нельзя убивать людей?», я оторопею и промямлю: «ну потому что нельзя». Если начнут докапываться — раздражусь или отшучусь. Может, на эфире случилось именно это —  Александр своими вопросами коснулся Настенных глубинных ценностей? А Насте это дало сигнал, что у них с Александром ценности различаются, и это потрясло её до слез.

Про Оксимирона, часть 1/3. Начало. ⠀ Я собрала свои мысли про расследование относительно Оксимирона. ⠀ В этом тексте речь пойдет про расследование Насти Красильниковой под названием «Творческий метод», в котором три героини, Виктория Кучак, Вера Маркович и Виктория Михайлова, рассказали о том, что в 2008-2010 годах, когда им было 13-16 лет, Оксимирон производил с ними непозволительные и насильственные действия сеksуального характера. Расследование вызвало широкий общественный резонанс, который зацепил и меня. ⠀ В день, когда вышло расследование, я стала видеть в своей ленте реакции друзей. Они делились своими переживаниями о том, что в их окружении есть люди, которые оправдывают Оксимирона в частности или сеksуализированное насилие в целом. Это меня удивило и подстегнуло послушать само расследование, а так же подробно изучить, кто и в какой форме оправдывает насилие в его контексте. ⠀ Я начала с изучения самого материала — подкаста «Творческий метод». ⠀ Увы, после изучения я нахожу его гораздо более слабой работой, чем «Учениц» — другой подкаст Насти Красильниковой, который я переслушивала трижды, и который страшно обогатил меня знаниями. «Ученицы» — это подкаст-расследование о летней экологической школе, преподаватели которой годами домогались детей; самое крутое расследование о насилии, которое я когда-либо слышала. Я нахожу этот материал Насти эталонным и эпохальным. ⠀ Поэтому я не понимаю, почему «Творческий метод» не такой. Там нет двух вещей, которые есть в «Ученицах». Мне видится, что если бы они там были, то они бы на корню зарубили 90% недопонимания и споров, которые сейчас ведутся в интернете. ⠀ Первая такая вещь — детально описанный контекст. В «Ученицах» комментарии давали не только жертвы, но и обвиняемые. Это была для меня самая полезная часть подкаста. Я жадно вслушивалась и анализировала этих непонятных для меня, опасных людей и их логику, стремясь ее понять. ⠀ Я понимаю, что Оксимирон отказался давать комментарии, но в «Ученицах» Настя докопалась до всех — учителей, директоров, учеников, коллег, психологов, и, конечно, жертв. Вместе их мнения представляют собой очень объемную картину. ⠀ Кого бы хотела услышать в «Творческом методе», если Оксимирон молчит? ⠀ Других рэперов того времени, которые бы поделились тем, что видели в примерках после концертов. Артисток нулевых, которые вступали до достижения 16 лет в интимные связи со зрелыми мужчинами (Юлия Волкова, Оксана Акиньшина), чтобы понять, что это вообще с нами было такое в «эпоху гламура». Тех приятелей Оксимирона, которые были на вписке. Его бывшую жену, которая могла что-то видеть или подозревать. Психологов или психотерапевтов, которые бы объяснили, почему после изнасилования девушка вступила в отношения с Мироном и долгие годы не считала произошедшее с ней проблемой. Юристов, которые бы объяснили, как происходит следствие по делам такой давности, и рассказали бы, как менялись законы относительно сеksуализированного насилия с 2008-го года, и как потенциально могло бы быть устроено следствие по такому давнему сейчас. И, самое важное — педагогов той школы в Англии, где училась Вера: куда глядели, не было ли подобных случаев, как теперь уберегают девочек от действий сеksуального характера со стороны опекунов. ⠀ Я вообще чувствую, что те четыре серии, которые вышли — это пролог, фабула, обвинение; само расследование как будто должно вот-вот начаться и никак не начинается. Может, я неправильно поняла, и серии еще будут выходить, но я не видела, чтобы Настя их анонсировала. ⠀ Вторая вещь, которой мне не хватило в «Творческом методе» — более детальное объяснение, как Настя подтверждала показания Вики, Вики и Веры. В «Ученицах» Настя детально рассказывает о том, как она проводила свое расследование после полученных свидетельств о насилии — и это завораживает, пробивает все психологические защиты и любой скепсис. В «Т.М.» Настя ограничивается словами о том, что расследование было проведено за кадром, и не освещает его этапы.

Фантазирую: представляю себе картину, в которой США и Европа прекращают военную помощь Украине. Та капитулирует, измученные люди радуются наступлению мира. Путин устраивает концерт в Лужниках — он провел денацификацию и демилитаризацию, и теперь деды могут гордиться — их внуки завоевали несколько новых территорий. Трамп тоже очень горд, он — миротворец. Европа разводит руками: были бы рады помочь, но логистика, оборонный заказ — не успели все согласовать. Я задаю себе вопрос: а поменяется ли что-то в моей жизни, если война закончится так? Например, завтра? Внешне — нет. Скорее всего, если это произойдет, я даже не соображу сразу, что случилось. Буду долго-долго думать, читать, слушать новости; спрошу мужа, а правильно ли я поняла, что все, война закончилась? Может, я выйду на какую-нибудь акцию протеста, а может, останусь дома. Все-таки странно было бы протестовать против окончания войны. Но внутренне — да, пугающе много во мне поменяется, и вот почему. У меня есть череда убеждений. Они похожи на бетонные сваи, на которых я строю дом — картину мира и себя внутри него. Самые важные из этих убеждений у меня почти протестанские: мир базово справедлив, человечество идет вперед, свобода лучше, чем несвобода. Если со сваями все в порядке, во мне просыпается пионер-герой. Я чувствую, что мир мне подходит, и лечу к нему в обнимку. Когда сваи шатаются, пионер-герой засыпает, а просыпается маленький циник-конформист. Он говорит: я был очарован, но теперь разочаровался — и ложится на бочок. Без ощущения, что мир базово справедлив, я еще не жила. Не хотелось бы узнать, каково это. Возможно, в душе я слягу на бочок. Внешне буду продолжать делать какие-то материалы, может, даже неплохие; но внутри сваи будут подкосившимися. PS: Вообще это все какая-то длящаяся мучительная травма свидетеля.

Продолжение. Начало тут. Есть еще одна странность, которую я помню смутно и не могу себе объяснить. Почему-то я была уверена, что Алексей обязательно станет президентом. Как минимум, я заранее переживала о том, будет ли он «как Путин» — получается, подсознательно я все для себя решила, мол, президентом будет, а каким — это уже вопросики! Эта слепая уверенность тоже выдает мою наивность и настойчивое желание видеть вокруг себя сказку вместо реальности. Если в 2018-2019м такого рода наивность принимала безопасные формы, то дальше они становились все более нездоровыми. В 20-м году, после отравления, в аналитике многих спикеров нет-нет да и мелькали сравнения Навального и Гарри Поттера — мальчика-который-выжил. Я эти аналогии глотала, как успокоительную пилюлю. Ну точно же, все сходится, щас Алексей немного окрепнет — да как устроит битву за Хогвартс! Когда Навального посадили, его сравнивали с Манделой: мне было выгодно поверить в счастливую историю героя, которая увенчается его триумфом, я и верила. Ну точно, Алексей посидит 19 лет, а потом «с петель срежут двери в Лефортово» и он, конечно же, станет президентом! Сам Алексей из тюрьмы сравнивал себя с астронавтом в космосе, писал записки — я слушала песню Элизиума и рыдала, но рыдала возвышенно, по-подростковому. Вот эти свои странные фантазии я вспоминаю с отвращением. Я вообще ни черта не понимала, что происходит, хотя мне казалось, что я понимаю все, ведь я так внимательно смотрю репортажи на ютубе и так сильно переживаю. Вспомнилась сцена из «Интерстеллара», в которой Купер смотрит на свою дочь сквозь пространство и время и пытается до нее докричаться. Вот я как будто смотрю из будущего на себя четыре года назад и мне хочется на себя прикрикнуть, мол, «Ань, ты не с той интонацией читаешь посты Алексея в инстаграме; его убивают в тюрьме, с этим ничего нельзя поделать; мы не в сказке, мы в жопе». Хочу поделиться с вами одной деталью, которую мне очень стыдно вспоминать. В марте 22-го года, буквально позавчера, я в какой-то момент спросила мужа: «слушай, как ты думаешь, ребята из ФБК подробно рассказывают Алексею про военные действия? А то ему еще президентом быть, вдруг он пропустит что-нибудь важное?» Для меня эта история про то, что мое желание пребывать в фантазиях оказалось настолько сильным, что я продолжала в них пребывать даже после начала войны, хотя какой-то запуск работы мозга уже был произведен 24-го февраля. Увидеть тело Навального в гробу было для меня равноценно тому, чтобы увидеть реальность. Был экстраординарный, трудолюбивый, невероятно харизматичный человек, который смог обуздать свой талант и сделать его делом своей жизни. И вот его тело. И пустые, равнодушные глаза истории, у которой нет планов, которая не вершит суд и ничего не «расставляет по своим местам». После смерти Алексея у меня уже не получается пребывать в грёзах так, как раньше. Раньше я представляла себе, что то ли история все порешает, то ли лихой красивый Алексей в рубашке с закатанными рукавами; картинка складывалась и вдохновляла на какую-то мифическую «борьбу». Теперь картинка поломалась, ее заело; в голове крутится — у меня есть россияне; мы должны что-то сделать вместе, что — пока не знаю; нам нужна свобода; что это — не знаю; что вообще делалось раньше — не знаю; чтобы узнать, надо поумнеть; как — не знаю — и так по кругу. Но, вот ей-богу, эта странная, беспомощная жевачка из вопросов и смутных мыслительных соплей ощущается, как что-то важное, и впервые — лично мое, а не то, что я впитала от кого-то. PS: Есть одна деталь, которая меня занимает. В первом интервью Навального во вДуде Юрий спрашивает, кто является любимыми политиками Алексея. И тот называет Манделу и Иисуса. Я переслушивала это интервью месяц назад и в этот момент у меня по спине пробежал холодок.

Вчера ходили к российскому посольству на маленький митинг памяти Алексея Навального. Шел проливной дождь. Я нервничала. С одной стороны, я знала, что увижу любимых россиян с грустными лицами (я правда любуюсь этим отпечатком грусти, пишу без какой-либо иронии), с другой — я боялась, что будут речи по бумажке и кричалки в тот момент, когда хочется помолчать. Так и случилось. Волонтеры по-очереди выходили и читали свое сообщение. Я ничего не слышала, усилитель не работал. До меня долетали фразы про то, что Алексей велел не сдаваться, и что он теперь навсегда жив. Это порождало во мне смешанные чувства. Я смотрела на то, как струйки воды катятся по зонтикам и думала о том, что непонятно, что входит в слова «не сдаваться», раз мы уже стоим на Манхэттене, а не на Борисовском кладбище. Также я отчетливо понимала, что Алексей не жив; он мертв, я видела его мертвым в гробу в день его похорон. Та картина — Навальный в гробу — повергла меня в сильный животный ужас. Многие потом писали, что их шокировало ощущение, что в человеке горела жизнь, а теперь — погасла, и вот тому подтверждение — тело. Первого марта были похороны, днем я много плакала, вечером меня подташнивало, а ночью совсем размазало. В течение прошлого года многократно случались периоды, когда я несколько дней подряд думала только про Алексея. Возвращалась к его старым передачам и интервью, изучала президентскую программу, слушала старые дебаты. Ночью было тяжело, тело болело, голова кипела. Я пыталась разобраться, почему его смерть сделала мне так больно, и что мне теперь делать. У меня есть знакомые, которые были сторонниками Алексея, видели его на митингах, волонтерили на предвыборных компаниях. Меня все это обошло стороной. Недавно я узнала себя в формулировке Василия Жаркова, которую он использовал, когда выступал на канале «Другой мир». Там он сказал, что некоторые россияне не были последователями Навального, а болели за него, как на спортивном матче — такое определение меня обожгло; я подумала, что оно вполне применимо ко мне. В свои 20 лет я видела, что есть талантливый дядька, лихой, смелый, юридически подкованный, очень красивый, и что его терпеть не могут всякие неприятные типы вроде Усманова, что определенно поднимало Навального в моих глазах. Алексей мне нравился, как личность, я им любовалась, хотя не совсем понимала, чем именно он занимается. Я уже однажды делилась тем, что в юности коррупция и борьба с ней меня совсем не занимали. Почему-то я думала, что зарплата президента — плюс-минус миллион рублей, и что по долгу службы ему полагается дворец. Короче говоря, я думала, что президент — это современный царь, и мне стоило немалых усилий выкорчевать из себя такую дурость. Поэтому я относилась к работе Навального с осторожным интересом; мне было весело смотреть расследования, но я искренне не понимала, что он имеет в виду, когда говорит, что меня обворовали. В ту пору меня гораздо больше занимали заборы, раздельный сбор мусора и репрессивные законы против ЛГБТ людей в России. Это были три общественно-политические темы, которые первыми задели мое сердце. Когда именно пул тем расширился, я не помню; но со временем убеждения, что «президент-царь, министры-бояре» во мне разорвалось, и Алексей точно был к этому причастен. Кстати, именно эта политическая неграмотность сотворила со мной злую шутку: в 18-м году я реально думала, что если Навальный станет президентом, то он станет «царем 2.0» и будет воровать, но только более хитроумно; а старые уже вроде как «наворовались». Это был очень популярный тейк «сомневающихся» в то время, и он на меня сработал. Я не стыжусь ничего из своего прошлого, но вспоминаю об этих мыслях с досадой.