В контексте

Давайте литературную разминку! Напишите в комментариях фамилию русского поэта. Главное — не повторяться. Я начну: Пушкин P.S. Мне нужно 100 русских поэтов для неизвестных целей

Суп цитируется Что появилось раньше — курица или яйцо? Книга или цитата, которая ушла из этой книги в народ? Не знаю. «Счастливые часов не наблюдают». Откуда это? Фразеологизм? Сильно ли я навру, если скажу, что из «Горе от ума»? А эти слова там есть, уж поверьте, их говорит Софья в первом действии, аккурат перед тем, как расскажет свой выдуманный сон. Но этот пост не о комедии Грибоедова. Пост о том, как я учил анатомию, когда ещё планировал стать военврачом. Все премудрости устройства человеческого тела нам объясняли ярко и подробно. У плечевого сустава, например, очень высокая подвижность, оттого и вывихи случаются часто. А у локтевого… Сложные слова «супинация» (вращение наружу) и «пронация» (вращение внутрь) нам объясняли так: вытяните руку вперед ладонью вниз, скажите «супу дай!» и разверните ладонь. СУПу дай — супинация. Ждём суп, а кастрюлю пронесли мимо, ладонь опустилась. ПРОнесли мимо — пронация. И вот то же самое я читаю у Шаламова, сборник «Артист лопаты», рассказ «Курсы»: На занятии по общей хирургии, когда опытнейший преподаватель Меерзон никак не мог втолковать курсантам «супинацию» и «пронацию», Силайкин встал, попросил слова и протянул руку с ладонью лодочкой вверх: «супу дай», и повернул ладонь: «пронесли мимо». Все — в том числе и Меерзон — запомнили, вероятно, на всю жизнь мрачную мнемонику Силайкина и оценили его колымское остроумие. Наверное, не Шаламов это придумал, но как оно процитировалось в моей жизни.

Где поэзия бесполезна Наумовский крест был гладким. Он висел на темной обнаженной груди Наумова, мешая прочесть синюю наколку-татуировку — цитату из Есенина, единственного поэта, признанного и канонизированного преступным миром: Как мало пройдено дорог, Как много сделано ошибок. Лирические строки в контексте исправительного лагеря (в начале поста я цитирую «На представку» из цикла «Колымские рассказы» Шаламова), конечно, теряют элегическую интонацию. Поэзия, искусство, а то и всё человеческое в хронотопе лагеря теряют смысл, потому что никак не помогают выживанию. Наумов вряд ли знает есенинское стихотворение целиком, но мы-то можем погуглить: Смешная жизнь, смешной разлад. Так было и так будет после. Как кладбище, усеян сад В берез изглоданные кости. Вот так же отцветем и мы И отшумим, как гости сада… Коль нет цветов среди зимы, Так и грустить о них не надо. Погуглить, чтобы понять: это стихотворение на Колыме невозможно. В пейзаже нет берёз, жизнь не смешная, а страшная, и о человеке никто не вспомнит, не потому что он одинокий одиночка, а потому что бригадир коногонов, блатарь Наумов проиграл твою телогрейку в карты. Протестовать бесполезно — дневальный вполне по-есенински «наточит нож за голенище», а затем вонзит «под сердце финский нож». И, может быть, самое страшное здесь — это безэмоциональность рассказчика, которого волнует не смерть, не убийство, а то, что «теперь надо было искать другого партнера для пилки дров».

Мужчина и мальчик, умница и калека «поэт, чувствующий подспудные силы, движущие миром», «умница с удивительной памятью», «книгочей», «исследователь», «эгоцентрик», «честолюбец — цепкий, стремящийся укрепиться в жизни, вырваться к славе, бессмертию», «жалкий, злой калека, непоправимо раздавленная душа», «маленький беззащитный мальчик, жаждущий тепла», «настоящий мужчина» Догадываетесь, о ком это? Из книги Сиротинской «Мой друг Варлам Шаламов»

Запрещено много говорить Это из письма Чехова, разумеется, вырвано из контекста. Проверка связи. У вас работает телеграм?

Судите строго Я записал видео по результатам исследования 10 000 заголовков. Говорящая голова, весёлые картинки, поразительные истории. Раз вы здесь, то, может быть, вам будет интересно взглянуть на литературу под новым, техническим углом. На ваш строгий суд — смотреть на Ютуб. Буду рад любой обратной связи — в комментариях здесь и там, а также в личные сообщения. Это было труднее, чем я думал. Спасибо!

За что режут заглавия Заголовки нередко менялись по требованию цензуры. Вспомним пару историй. «Мёртвые души» Гоголя забраковали, потому что, с точки зрения христианства, душа бессмертна, а упоминание ревизских душ — антигосударственное высказывание. Впрочем, когда цензоры разобрались, что Николай Васильевич не покушается ни на первое, ни на второе, позволили произведению увидеть свет. Первое издание вышло с заголовком «Похождения Чичикова, или Мёртвые души». Солженицын хотел назвать историю об Иване Денисовиче «Щ-854» с подзаголовком «Один день одного зэка». Твардовский, главный редактор журнала «Новый мир», предложил более литературный и безопасный заголовок — «Один день Ивана Денисовича». Именно его в итоге одобрил Хрущев для публикации. Другой кейс Солженицына: «Матрёнин двор» изначально имел другой заголовок, «Не стоит село без праведника». Изменение произошло тоже по инициативе Твардовского и тоже было нацелено на то, чтобы избежать цензуры. Как считаете, советская цензура действительно бы не пропустила «Не стоит село без праведника»?

В России за 20 лет меняется всё, а за 200 лет — ничего

2 главных вопроса литературы Вся литература эксплуатирует один сюжет. Привет товарищу Кэмпбеллу. Но, как по мне, этот сюжет — жизнь, а значит, пусть все книги рассказывают одну историю, их вариаций, инвариантов, бесконечное множество. И ещё одно сальто: большинство вариаций упираются в 2 вопроса: кто? и где? Взять хоть Гомера. Кто? Одиссей, «Одиссея». Где? В Трое (Илионе). «Иллиада». Большинство произведений, какую эпоху ни возьми, тяготеют к корням. А потому любой список литературы украшают стройные ряды антропонимов («Гамлет», «Евгений Онегин», «Мастер и Маргарита») и хронотопов («После бала», «Накануне», «Чистый понедельник»).

Не кто, а где: потерянный заголовок романа Достоевского Удивительна литературная география России. Неширокие улочки, стыдливо втискивающиеся между богатыми домами чиновников, города N, центральная площадь Калинова, где никогда не будет часов, тяжёлый лошадиный запах Скотопригоньевска, славная история города Глупова, наконец. А главный герой романа Достоевского «Игрок» приезжает в немецкий Рулетенбург. И именно так, по замыслу Фёдора Михайловича, должно было называться произведение о губительной страсти к азартным играм. Вмешался издатель Стелловский — Достоевский послушался и изменил заголовок. «Рулетенбург», признаться, в качестве заглавия мне нравится больше. Сразу заметен масштаб: целый город греха!