Vladimir Pastukhov

Есть тысяча и одна версия причин визита директора ЦРУ в Москву, - не меньше, чем сказок у Шахерезады. Правды мы не узнаем, разве что угадаем. Несложная логика подсказывает, что разведка – это стоп-кран дипломатии. Если разведчиков пускают в расход, то это значит, что кто-то слетел с катушек (или сошел с рельсов), и надо выбивать стекло и срывать ручку. В контексте складывающейся на войне России с Украиной ситуации это может значить только одно: Россия готова начать рельсовую войну в Европе. А может, и не только рельсовую (пошлет куда-нибудь пару черных баллистических лебедей с горького военного похмелья). В принципе, это повод. Не до конца все еще объясняет, зачем для разговора нужен разведчик. Но и здесь можно выстроить правдоподобное предположение: чтобы сказать нечто, что не вписывается в обычный дипломатический лексикон. Таких слов и выражений, кстати, не так много, и все они так или иначе сводятся к простому гайдаровскому (кто еще помнит): «Бить будут…». С большой долей вероятности визит был последней попыткой предупредить Кремль, что европейские шалости не останутся без ответа, как симметричного, так и асимметричного, и поэтому свои шаловливые ручонки надо держать подальше от польской границы. В прошлый раз, однако, предупреждение не сработало. Мало шансов, что его воспримут всерьез и на этот раз. С этого обсуждения и началась наша очередная «Пастуховская кухня»: https://youtu.be/EcBQY6pLHQ4?is=noeZAjDCSGexQktL

Зеленский упорно разгоняет тему русской мобилизации после выборов (русские встречно разгоняют тему мобилизации женщин и молодежи в Украине). Какого-то очевидного военно-стратегического значения эти усилия не имеют. По всей видимости, это часть психологической кампании, целью которой является создание «критической массы» протеста внутри России, который заставил бы Путина, как минимум, принять украинский план прекращения огня без мирного договора (потому что с учетом условий «на земле» любой мирный договор с Россией будет сегодня невыгодным и несправедливым для Украины), а как максимум - вызвал бы в России восстание, на плечах которого Украина одержала бы победу в войне. Однако в данном конкретном случае Зеленский еще и оказывает Путину психологическую помощь. Он так много говорит о неизбежности мобилизации, что сама идея рутинизируется. Происходит привыкание к ней, и стадия принятия приходит, минуя стадию отторжения. Поэтому, когда Путин, наконец, решится на мобилизацию, это не будет ни для кого информационным шоком, как в 2022 году. Все внутренне уже отмобилизованы. Кто готов к сопротивлению, уже уехал или уезжает прямо сейчас, остальные подчинятся судьбе. Впрочем, такой же обратный эффект может иметь муссирование темы российскими оппозиционными медиа. Психологический барьер, препятствовавший проведению масштабных мобилизационных мероприятий (немасштабные и так проводятся постоянно), неуклонно снижается. Время, постоянное присутствие темы в повестке, инфраструктура, позволяющая военкоматам действовать эффективно, быстро и избирательно, делают дополнительный мобилизационный набор политически возможным. У путинской администрации постепенно растет уверенность в том, что режим переживет это испытание. По крайней мере, возникающие в связи с дополнительным набором риски кажутся уже сопоставимыми с рисками затягивания войны. Другое дело, что сама война сильно поменялась за четыре года, прошедших с прошлой волны мобилизации, и нет уверенности в том, что новая волна обеспечит желаемый перелом на фронте.

Я не социолог. Мой метод познания – наблюдение за наблюдающими (живое и непосредственное общение с теми, кто живо и непосредственно вовлечен в процесс). У этого метода есть свои ограничения – он предельно субъективен и во многом зависит от количества посещенных «коммуникационных пузырей» (потому что в каждом «пузыре» своя правда). Тут же надо указать на глубину погружения – мое не очень глубокое, и широкие трудящиеся массы мне не очень доступны, я больше общаюсь с социальными паразитами, то есть с элитой. Тем не менее, с указанными оговорками метод имеет право на существование. Мое погружение в российскую действительность сезона весны-лета 2026 года не оставвляет сомнений, что перелом настроений в элите не миф, не выдумка «поуехавших» и не вброс украинских спецслужб. Что-то реально надломилось, по поверхности ранее прозрачного, как слеза счастья, стекла пошла паутинка трещин. Об этом семафорит буквально каждый разговор, который можно считать доверительным. Но вот вектор этих перемен не так очевиден, как сам факт их существования. Я выскажусь непопулярно, но я бы обозначил его не столько как антивоенный (как многим бы хотелось), сколько как антипутинский. То есть протест вызывает не столько политика и политический курс, сколько недостижение обещанных целей. Война непопулярна – это правда. Но не более того. В целом всем в элите по-прежнему на нее начхать. Но не начхать на ее последствия. Связь между первым и вторым элита пока осознает очень смутно. Война оставалась бы вполне приемлемым политическим выбором для элиты, если бы она по-прежнему ее не затрагивала и сохранялась бы надежда на победу. А именно второе (причем больше, чем первое) сейчас оказалось под вопросом. Все понимают, что в обозримой жизненной перспективе хорошего выхода нет. То есть сценариев два: превращение в какой-нибудь Ирак или Иран из прошлого столетия, ведущий десятилетнюю войну на истощение в режиме перманентного полного фиаско, или нанесение ядерного удара по Европе с непредсказуемыми (на самом деле - вполне предсказуемыми) последствиями. Оба сценария элите не нравятся, и она сублимирует озлобление в недовольство персонально Путиным, но не созданной им системой. Если прибегнуть к помощи литературной метафоры, то более всего отношение путинских элит к своему лидеру сегодня описывает емкая киплинговская формула: «Акела промахнулся!». Причем промахнулся дважды: один раз, когда не вовремя начал войну, а другой – когда не смог вовремя ее закончить. Это не восстание, это – всего лишь фронда. Фронда – одна из самых распространенных в истории форм инфантильного протеста. То, что мы сейчас наблюдаем в Москве, как раз и является ярким примером элитарного инфантилизма. Хотя, впрочем, чего еще можно было ожидать от элиты, которую сто лет стригли тщательнее, чем английский газон. Эта «фронда в кармане» не представляет для Путина «в моменте» никакой опасности. Во-первых, потому что он успел полностью достроить репрессивную машину, способную распылить в воздухе любого фрондёра. Во-вторых, потому что все эти фрондеры страшно далеки от народа, и народ не любит их еще больше, чем Путина. А в-третьих, потому что у фронды нет лидера, и взяться ему пока неоткуда по причинам, указанным в пункте первом. Угрозу представляет не действия фронды, а сам факт ее существования, который Путин не может игнорировать. Он вынужден как-то реагировать на изменение настроений (хотя бы усилением репрессий в элите), и вот эта его реакция как раз и представляет угрозу. Прыщ не опасен, если его не расчесывать. Но его приходится расчесывать, потому что чешется, а то, что чешется, раздражает. Фронда провоцирует Путина на ходы в патовой ситуации, на действия там, где лучшим выходом было бы бездействие. Она заставляет президента карабкаться на бруствер, как сказал один его старый соратник. А в момент, когда ты выбираешься из окопа, ты уязвим.

На стриме в поддержку ЖГ просили больше оптимизма. Посмотрел выступление Путина на съезде ЕР. Стал намного оптимистичнее смотреть в будущее. Зрелище явно  не дотягивает до лучших образцов. Есть, как говорят англосаксы, еще «рум фор импрувмент» (то есть, типа, много простора для совершенствования «большого стиля»). Вот, показываю, как надо – АП на заметку. Потому что кто мало жил, тот мало видел, а мы, дети советской галактики, видели и не такое. Однако то пережили - и это переживем:     https://youtu.be/F_nCl3Kv4M4?is=JzjE7y152-l58_6u

Великобритания, Франция, Германия, Италия и Канада выступили с совместным заявлением, осуждающим Израиль. Плюс-минус эти же страны составляют костяк «коалиции желающих», на плечах которой основная нагрузка по сдерживанию России. Они же находятся в остром конфликте с американской администрацией (Мерц, Макрон, ранее Стармер, Мелони и Карни поочередно становились мишенью для критики со стороны Трампа). Тенденция, однако… Эти страны связывает, прежде всего, то, что в их общественной жизни доминирует лево-либеральная повестка (даже при наличии у власти формально правых лидеров). Эта повестка сегодня стоит на «трех китах» : 1. Антисионизм, плавно сползающий в антисемитизм; 2. Антипутинизм, плавно сползающий в русофобию; 3. Антитрампизм, плавно сползающий в «янки, вон» (антиамериканизм). Если убрать промежуточные стадии, возникает парадоксальная на первый взгляд комбинация «врагов прогрессизма». Однако ничего парадоксального, если вдуматься, в ней на самом деле нет. По сути, речь идет лишь о новых, соответствующих моменту истории ипостасях традиционного для левых сил Европы «антиимпериализма». Я не делаю оценок, не говорю ни что это хорошо, ни что это плохо, а лишь фиксирую факт - сегодня это так: левое движение стало одновременно антиамериканским, антироссийским и антисемитским. Корни этого парадокса уходят в сакрализацию ненасилия. Ненасилие стало новой политической религией освободившейся от страха перед коммунизмом Европы. Левая идея прошла, таким образом, полный цикл эволюции от марксистского воспевания насилия как «повивальной бабки истории» до толстовской идеи «непротивления злу насилием», которая, однако, была интерпретирована весьма изощренным и избирательным образом. В концепт «ненасилия» была вживлена идея «предустановленной имперской вины», которая работает как идеологический полупроводник, пропуская ненасильственные порывы только в одну сторону. С одной стороны, мир должен быть устроен справедливо, и в нем должно быть исключено любое насилие (родителей по отношению к детям, мужчин по отношению к женщинам, больших государства по отношению к малым и так далее). Это своего рода проекция христианской утопии рая на XXI век – чтоб было на земле, как на небе. Но есть нюанс. С другой стороны, мир «в моменте» остается несправедливым. По мнению левых, первопричиной (привет, Путин) этой несправедливости является империализм (в чистом виде - капитализм, конечно, но об этом пока прямо говорят меньше). Поэтому деноминированное в целом насилие оказывается допустимым как меньшее зло, когда речь заходит об устранении первопричины. То есть если насилие носит антиимперский характер, то оно считается «ненасилием». Так левый рай «на небе» в полном соответствии с законами диалектики превращается «на земле» в ад. Пример Израиля можно считать каноническим. На Израиле лежит «предустановленная вина» за «имперскую» политику в отношении «народа Палестины» (на мой взгляд, эта мифологема является прямой проекцией предшествующей ей мифологемы о «вине евреев за убийство Христа», но не суть). Соответственно, события 7 октября 2023 года в этой логике трактуются как акт ненасилия, а ответная реакция Израиля - как насилие против палестинского народа (чем она, безусловно, и является, поскольку любая война есть институализированное взаимное насилие с обеих сторон). К сожалению, единственный вывод, который из этого наблюдения я пока могу сделать, состоит в том, что ответом на левую утопию ненасилия неизбежно станет новая старая правая утопия о насилии как универсальном инструменте истории, которая объявит легитимным любое насилие в отношении «прогрессистов». В этом смысле трампизм и путинизм на длинной дистанции могут оказаться не «багом», а «фичей» - предтечей будущего правого «девятого вала». Не удивлюсь, увидев на гребне этой волны трех серфингистов из числа главных жертв современных «прогрессистов»: Америку, Россию и Израиль.

Борис неожиданно вытащил на «Кухню» спор Волны и Кара-Мурзы о «Яблоке». Я не был готов к такому повороту дискуссии (видимо, все-таки есть разница интересов между поколениями), и поэтому сказал не все, что нужно. Сейчас есть возможность поправить дело, тем более что о феномене «Яблока» я, конечно, думал все эти дни, хоть и не в контексте указанной переписки.   Наблюдение за тем, как хулиганье в подворотне избивает случайного прохожего, – мерзкое зрелище. А именно это сегодня происходит в Верховном суде России с партией «Яблоко». Мужество Шлосберга, достоинство Рыбакова, искренность молодежи, нашедшей, наконец, выход для своей энергии протеста, не могут не вызывать восхищение.   Как и личный подвиг Навального, личный подвиг Шлосберга останется яркой страницей борьбы за демократию в России. Но, когда речь заходит о политической позиции партии «Яблоко», не может не возникнуть вопроса, зачем этот случайный «прохожий» оказался именно в этой подворотне истории в такое неподходящее время политических суток?   К «Яблоку» есть вопросы по поводу их пацифизма, который не акцентирует внимание на том, «кто есть ху» в этой войне. У меня такого вопроса нет, потому что я прекрасно понимаю, что пацифизм яблочников – это компромиссная форма, позволяющая им выражать антивоенную позицию, оставаясь в «серой зоне» возможного в условиях тоталитаризма, то есть не обозначая сторону-агрессора и размывая вопрос о вине за развязывание войны.   Сейчас, правда, мы видим, что это больше не работает, и «Яблоко» выталкивают из «серой зоны» просто «на зону». Можно предположить, что этими выборами «особое положение» яблочников в среде российской оппозиции будет исчерпано.     Но у меня (не у одного) есть совершенно другой вопрос. Это вопрос о том, насколько оправдано в принципе участие в работе имитационных институтов тоталитарного государства, поддерживающее иллюзию, что в этом государстве сохраняются элементы демократии и правовой системы, а ее трансформация возможна мирным ненасильственным путем через институт выборов?   Примером создания подобной иллюзии как раз является рассмотрение в Верховном суде  жалобы яблочников на отмену их регистрации. Я с интересом посмотрел «пресс-выход» Рыбакова (одного из лидеров партии) после заседаний суда. Очень достойно, очень интеллигентно и одновременно бесконечно фальшиво. Все давно понимают, что никакого суда не было, нет и не будет, а если какой-то из судей окажется камикадзе, то он очень быстро сам станет подсудимым. Но Рыбаков предпочитает сыграть удивление пополам с возмущением.   И тут мы подходим к весьма непростому вопросу: что лучше делать, стоя у постели умирающей России: сказать тяжелую правду или усыпить несбыточной надеждой? Не буду делать вид, что я твердо знаю ответ на этот вопрос. Но «Яблоко» знает, и свой выбор на этих выборах сделала – она стала частью свиты, которая должна была сыграть демократию.   Финал у импровизированной пресс-конференции Рыбакова был эпический. В его монолог вмешался какой-то анонимный силовик и сказал: «Я дико извиняюсь, вы в сторону не подвинетесь…» - звучало как «Караул устал». Вот и я «дико извиняюсь» и все же замечу: да, эксперимент яблочников закончился оглушительным успехом. Но давайте будем честны: это успех не «благодаря», а «вопреки». Не к этому стремились яблочники, и не снятие с регистрации было их целью. Если бы у них получилось то, что они хотели, то и у Кремля получилось бы то, чего он хотел. https://youtu.be/n_RkFeACZ9k?is=749osuVPhNlRvsTA

Ничто не заставило бы меня так искренне проникнуться глубоким уважением ко Льву Шлосбергу как мелочная мстительность системы по отношению к нему. Не скрою, я никогда не был политическим сторонником «Яблока», хотя уважал его и особенно - Шлосберга (как, впрочем, и Явлинского) за последовательность и ясность в изложении своей антивоенной позиции. Но 11 лет за осторожные и выверенные высказывания вполне себе христианской позиции – это круто. Это для меня как знак качества, как орден «Заслуги перед Отечеством первой степени». После приговора вдруг вспомнился «Служебный роман» и великая Ахеджакова с ее бессмертным «Хорошие сапоги, надо брать!». Хороший человек Лев Шлосберг, достоин нашей всяческой поддержки, раз режим его так не любит…

ГДЕ КОНЧАЕТСЯ КОМПРОМИСС И НАЧИНАЕТСЯ КАПИТУЛЯЦИЯ? Случай России и Украины. Часть четвертая. Кто виноват и что же делать?   Я могу высказать много претензий в адрес Зеленского, который в моих глазах не выглядит ангелом мира, но все-таки «чисто конкретная» вина в том, что переговорная движуха 2025-2026 годов, включая «анкриджский процесс», зашла в тупик, полностью лежит на России. Точнее, лично на Путине, который собственными руками навесил deadlock на эту дверь. Его требование добровольно сдать незавоеванные территории Донбасса было лукавой и расчетливой провокацией, нацеленной, конечно, не на компромисс, а на капитуляцию, то есть на достижение первоначальных целей войны, но не военными, а политическими методами.   В Кремле не могли не понимать, что украинское общество никогда не приняло бы этого требования ни под каким предлогом, даже если бы его принял сам Зеленский. То есть единственной реальной его целью были раскол консенсуса и активация нового внутриукраинского конфликта, который привел бы к желаемой смене правительства и политического курса. С почти стопроцентной вероятностью можно было прогнозировать, что решение о добровольной сдаче земель в существующих условиях привело бы к акциям гражданского неповиновения и даже смещению Зеленского с перспективой развития острого гражданского противостояния. В этой мутной политической воде Москва надеялась выудить ту золотую рыбку, которая сорвалась  с крючка в 2022 году.   По сути, Путин хотел переиграть не Зеленского. Он замахнулся на самого «Уильяма нашего Шекспира», то есть решил «кинуть»Трампа. Но «догнать Савранского» (кинуть Трампа) – это утопия. Тот сам кого угодно «продаст, купит и снова продаст, но уже дороже». Трамп и продал Путина – Европе, которая не без удовольствия купила этот мусорный актив и стала стричь медведю ногти украинскими ножницами. В результате переговоры, сделав несколько кругов над аэродромом, промахнулись мимо полосы. Пока вообще нет никакой уверенности, что возможен какой-то второй круг, но, если погода позволит, то в любом случае в навигационный план придется внести существенные коррективы.   Наиболее вероятный сценарий по состоянию на сегодняшний день – продолжение войны  либо до наступления стратегических перемен на фронте, либо до достижения качественно нового уровня истощения экономик обеих сторон. Но, если каким-то чудом у сторон возникнет реальная мотивация договориться до наступления локального апокалипсиса, то им придется существенно скорректировать свои переговорные позиции.   В первую очередь, Путину придется дать заднюю и, как бы это ни было противно, отозвать свое изуверское требование о добровольной сдаче Донбасса. Именно оно делает любые серьезные переговоры бесполезной тратой времени. При этом должен заметить, что даже если российской армии каким-то образом удалось бы отвоевать эти территории, то успех не имел бы уже никакого переговорного значения, потому что его символическое значение будет утеряно, и Путину придется выдумывать новое неприемлемое для Украины условие прекращения огня.   Но и Украине придется отойти от своей формулы «прекращения огня с позиций силы» и раскупорить горькую бутыль дискуссии об условиях мира, а не об условиях перемирия. А  эта дискуссия неизбежно будет включать обсуждение условий, сильно отличающихся от идеи восстановления территориальной целостности в границах 1991 года. Другое дело, что все, что реально сможет потребовать Россия на таких переговорах, должно будет находиться в зоне того, что она уже контролирует, а не в зоне ее неисполненных «хотелок».   Не то чтобы я верил в такой сценарий, но как человек, в задачи которого входит определение границ теоретически возможного, я могу с полной ответственностью заявить, что если по каким-то неведомым мне причинам у сторон сформируется воля на прекращение войны, то она может быть реализована только в рамках этой новой переговорной формулы: отказ от ультиматума о добровольной уступке земель в обмен на согласие обсуждать условия мира, а не перемирия.   Окончание поста. Начало в предыдущих трех постах.

ГДЕ КОНЧАЕТСЯ КОМПРОМИСС И НАЧИНАЕТСЯ КАПИТУЛЯЦИЯ? Случай России и Украины. Часть третья. Психологический порог боли (допустимого компромисса).   То, что возможно политически, оказалось невозможно психологически. Психологический порог боли и для русского, и для украинского общества оказался значительно выше политического. Возможно, это объясняется тем, что, помимо целей войны, существуют и оказывают важное воздействие на поведение еще и смыслы войны, в том числе - ложные. Эти смыслы оказались очень разными для русских и украинцев, но они соединились вместе, препятствуя быстрому прекращению на самом деле бессмысленной войны.   Поразительно, но и для русских, и для украинцев смысл войны напрямую завязан на чувстве собственного достоинства. Однако понимание этого дрстоинства в этих в принципе родственных культурах оказалось диаметрально противоположным. Для русских все вылилось в чистую достоевщину с ответом на вопрос: тварь ли я дрожащая или право имею? И ответ был дан классический – взять топор и пойти рубить соседа. Для украинцев все традиционно привязано к земле. И вопрос, на который ищут ответ украинцы в этой войне, тоже чрезвычайно прост: хозяин ли я в доме своем и на своей земле? В общем, нашла имперская коса на козацкую, два смысла – две войны.   Таким образом, какими бы ни были изначальные политические цели войны, к ее пятому году смысл войны для воюющих обществ свелся к голому противостоянию воль, которое уже не имеет никакой осязаемой связи  с объективными целями войны. Мы оказываемся в ситуации, где реальная победа – ничто, а ощущение победы – все. В такой ситуации важен не столько результат, сколько символ. При этом особо подчеркну, что я в данном случае описываю именно волю и настроения в обществе, а не их деривативы в виде узко эгоистических интересов правящих элит, которые в основном сводятся  к самосохранению. Об этом надо писать отдельно.   Для русского общества таким символом победы ситуационно стало «добровольное» оставление украинцами части территории Донбасса, которое обернулось бы своеобразным признанием российского доминирования. Причем, если вдруг российская армия когда-то сможет завоевать эти территории, то сам по себе контроль над ними не будет уже иметь для российского общества такого сакрального значения, и последнему придется искать себе новый символ победы.   Симметрично для украинцев символом победы стало сегодня прекращение огня без каких-либо условий и обязательств. Такое завершение войны стало бы доказательством ее бессмысленности для агрессора, который не добился ни одной из заявленных им целей. Но именно по этой причине такое завершение войны не приемлет российское общество, для которого это равносильно тому, чтобы встать перед зеркалом и увидеть себя во всей своей безобразной наготе. Потому что зеркало немедленно скажет голую правду: пять лет жизни, сотни тысяч убитых и изувеченных и триллионы рублей вы потратили на то, чтобы завладеть руинами Донбасса и полуостровом, которым все равно невозможно управлять, не договорившись с Украиной. В случае завершения войны на этой ноте подобного рода вопросы придется переадресовать себе и своим правителям.   В итоге возникла патовая ситуация (классический вариант игры с нулевой суммой), в которой, несмотря на широчайшее политическое поле для компромисса, психологический компромисс оказывается практически невозможным. Этот психологический замок повис на амбаре, в котором заперты все переговорные инициативы, ни одна из которых на сегодняшний день не имеет ни единого шанса на успех.   Окончание в следующем посте.

ГДЕ КОНЧАЕТСЯ КОМПРОМИСС И НАЧИНАЕТСЯ КАПИТУЛЯЦИЯ? Случай России и Украины. Часть вторая. Политический порог боли (допустимого компромисса).   Политическая граница, отделяющая компромисс от капитуляции, очень подвижна и часто привязана к стратегическим целям войны для каждой из сторон. И для России, и для Украины они не так очевидны, как кажется.   В случае России все запутано и одновременно просто. Для нее, перефразируя Трампа, - это война, которой не должно было быть. Она ведется против собственных национальных и государственных интересов (и даже против собственных  интересов правящей клики), и поэтому прекращение такой войны на любых условиях, даже «ленинских» (поражение), является не капитуляцией, а обретением исторического шанса, позволяющего, наконец, вернуться к национальному строительству, которое было окончательно заблокировано войной. Поэтому Россию на самом деле политически устраивает прекращение войны на ЛЮБЫХ условиях.   С Украиной все обстоит гораздо сложнее. Для нее – это война не надуманная, а навязанная и действительно экзистенциальная. Поражение в этой войне реально означало бы гибель или как минимум длительную приостановку самострятельного украинского национально-государственного проекта. Но что есть поражение? – Вот в чем вопрос. Еще в первые дни вторжения британская разведка сделала заявление о том, что целью агрессии России против Украины является смена политического режима (правительства) в Киеве, то есть ограничение украинского суверенитета и превращение Украины в протекторат России (формат при этом мог быть самым разным, вплоть до сохранения формальной независимости). Думаю, она была близка к истине.   Соответственно капитуляцией можно считать достижение Россией указанных целей войны, а все промежуточные сценарии следует рассматривать как разной степени тяжести и подлости компромиссы. То есть капитуляцией для Украины в этой войне являлось бы любое мирное соглашение, которое фиксировало бы статус Украины (формально или неформально) как российского протектората. В обратном прочтении это означает, что в политическом смысле слова (то есть объективно) любые иные уступки, которые не ведут к этому результату, а именно к превращению Украины в управляемую из Москвы территорию, капитуляцией в строгом смысле слова не являются. Это касается как пресловутых территориальных уступок, так и множества других вопросов, кажущихся принципиальными, но на самом деле таковыми не являющимися. По сути, единственным принципиальным вопросом для Украины, который политически обозначает черту, отделяющую компромисс от капитуляции, является вопрос о сохранении боеспособных ВСУ. Они же являются единственным реальным гарантом независимости Украины.  Сохранение ВСУ и внешние гарантии безопасности, сводящиеся к снабжению и обучению войск, можно было бы считать стратегической победой Украины в этой войне вне зависимости от любых других условий ее прекращения.   Парадоксом этой страшной войны, унесшей сотни тысяч жизней, является то, что политических препятствий для ее завершения в любой момент не существует. Политический порог возможного для России безграничен, потому что эта война в принципе сама по себе представляет самую большую угрозу национальным интересам России, а политический порог возможного для Украины давно преодолен благодаря мужеству ВСУ и несгибаемой воле украинского народа в отстаивании своей независимости. Любое соглашение, по которому любая часть Украины, не говоря уже о Киеве, продолжают находиться под контролем ВСУ и имеют правительство, не назначаемое из Москвы, является безусловной победой Украины и поражением Кремля, не достигшего единственно значимых для него целей войны. Проблема в том, что психологический порог оказался значительно выше, чем политический.   Конец второй части. Продолжение в следующих двух постах.