Настигло

Я пробовала жить без психзащит, — не рекомендую, особенно на войне лол. Эта фраза из одного из моих текстов многих из вас заинтересовала, и я решила попробовать записать, как я исследовала способы своей психики защититься от ужасов войны — и пробовала эти защиты снижать. Это был ожидаемо опасный эксперимент, и результаты у него неоднозначные: с одной стороны, он меня чуть прикончил, с другой, как водится, сделал сильнее, кек. О последствиях раскажу в последней части текста. Часть 1. Эксперимент Фраза «жить без психзащиты» — преувеличение. Невозможно жить без психологических защит вообще: в каком-то смысле их работа создает структуру нашей личности. И вообразить себе психику без защит — как вообразить воду без сосуда, который её содержит. Без защит «я», по идее, немедленно коллапсирует и индивидуальность растворится в окружающей реальности, как вода, впитавшаяся в землю и испарившаяся в воздух. У каждого из нас индивидуальный рисунок этих защит, который составляет устройство нашей личности и значительную часть нашего психического процесса, определяет стиль, в которым мы принимаем решения, действует и строим отношения. Разница часто бывает в том, какие именно защиты мы используем, насколько сильно они искажают реальность, насколько богат и гибок наш арсенал и «способность переключать» их. Мы можем совершенно не осознавать, когда активны наши психологические защиты, от чего они защищают и какой ценой. Наш ареснал психзащит может быть ограниченным, делая наше поведение стереотипным, автоматическим, не всегда адекватным ситуации. Сами защиты могут быть очень агрессивными, сильно искажая наше восприятие реальности, чтобы сохранить наше душевное спокойствие. Мы можем отрицать очевидную реальность, не распознавать свои явные чувства, забывать важные эпизоды или принимать фантазию за реальность, например. Или мы можем иметь более разнообразный арсенал более гибких психзащит или вообще пользоваться своими копинг-стратегиями вполне осознанно: например, временно давать себе отдохнуть от тяжелой длящейся ситуации, чтобы взять за неё с новыми силами. К началу полномасштабной войны я была довольно опытным исследователем своего сознания благодаря всяким там медитациям, самоанализу и прочей чертовщине. Оценив страшную реальность вокруг как бесценный полевой опыт для человековеда, я поставила себе экспериментальную задачу максимального контакта с ужасающей реальностью. То есть мне хотелось осознавать, наблюдать, переживать, чувствовать максимум окружающей реальности: • как внешних событий (что люди делают), • так и реальность интерпсихического (что происходит между психиками людей, пока они это делают друг с другом) • и интрапсихического (что происходит с моей психикой, взаимодействующей с этим всем). Чтобы снизить искажения восприятия, мне было важно распознавать, когда моя психика защищается от саморазрушения в контакте с ужасным и как именно. По моему плану, осознание должно было помочь мне если не снять, то хотя бы снизить психзащиту и находится в более полном контакте с происходящим. Видов психзащит есть десяток, а то и больше. У зрелых людей с разнообразными стратегиями саморегуляции они работают часто одновременно и сложно, как бы симфонически. У меня не было иллюзии, что я запримечу один паттерн избегания реальности — и тут же встречусь с неким Абсолютным Восприятием. Активность психзащит — это не два положения «вкл» и «выкл», а спектр от полной темноты (абсолютного психотического безумия, где ничто не может быть воспринято из реальности) до максимальной прозрачности (до степени недостижимого просветления). Вот я просто хотела попробовать максимально подвинуться от темного к прозрачному краю спектра. В следующем выпуске расскажу, какие психзащиты мне удалось у себя распознать и удалось ли мне их обойти. А вы замечали, что успешно избегаете болезненного контакта с тяжелой реальностью? Знаете, какие у вас типичные стратегии?

Самое страшное, что видно на расстоянии — тотальное сужение собственного сознания. От него спасаешься в фантазиях: теориях, схемах связей абстрактных понятий и снах. Я всё время надеюсь, что мне приснится что-то другое — мне снится. Снятся моря и горы, поля и леса, шумные кампусы университетов. А я задаюсь вопросом, где реальность: в этом монотонном мучительном существовании постоянного спазма замерзшего тела — или всё-таки в замечательных ярких пространствах, полных событий? Совсем сойти с ума не удаётся и я выбираю первое. Самое страшное, что есть в суженном сознании — абсолютная реальность ощущения, что так, как сейчас, будет всегда. Хотя и это не вполне верно. Ты не можешь сказать «так будет всегда», потому что для этого нужно помыслить возможность чего-то другого — и отказаться от неё. Но в суженном состоянии сознания ты не можешь помыслить ничего другого, не можешь даже осознать безальтернативности — ты проживаешь его, как животное, не способное построить абстракцию альтернативы. А когда берешься думать, со всей очевидностью можешь нащупать только логическое развитие событий: ещё более холодно и более темно — так было всегда и так будет всегда, вечность. Самое страшное в этой безальтернативной реальности — то, какой видишь сама себя. Маленький бессильный беспомощный комок напряжения, у которого нет и не будет доступа к радости, любви, виденью будущего. Ты сфокусирована на боли всем своим телом. Даже когда мысли твои парят в райских садах науки, тело твоё лежит, ощупывая пальцами ног и рук тесные промерзшие земляные стены вокруг, медленно осознавая себя в могиле, как дома. Война оставляет на теле души самые разные раны: колотые и рубленные, горящие углями и бессильно вздымающиеся пеплом. Теперь во мне есть ещё одна. Рана в форме куска нетающего льда, в котором застряло моё сознание, как комар в капле древесной смолы. Пройдёт время, и эта янтарная безделушка будет украшать лацкан моей судьбы. А пока что, греясь в лучах июньского солнца, я чувствую холодок в темном углу своего тела, где меееееееедленно тает февральский кусок льда.

Я иду по улице почти голая: шлепки, трусы и легкое платье, которого не чувствую на теле. Вместо него кожей ощущаю воздух — и он тёплый. Тёплый? Бывает же? Но кажется, что жара и медово-жёлтый запах распускающейся липы мне только снятся, пока я лежу в свитере, шерстяных носках и шапке под двумя одеялами — и сплю. Я напоминаю себе тот комок льда, который долго сжимался на краю парковки в тени углового дома. Пока наступала весна, он медленно сочился водой и уменьшался, но упорно лежал в углу двора до конца апреля. Когда весной я выбрасывала мусор или шла в магазин, то всегда выбирала маршрут через этот незламный кусок зимы на парковке. Лёд лежал там, как белесый завалившийся глаз медленно умирающего животного. Я слышала, как он тихо дышит холодом, отхаркивая талую воду. Я жалела его. Он был мне родным. Мы будто делили одно тело на двоих, как разлученные в детстве близнецы, вырастающие в разных странах, но одинаково ставящие вальгусные стопы чуть с подворотом — и шагая левой чуть шире, чем правой. Пока вокруг теплеет, распускаются белые магнолии, розовые вишни, кремовые свечки каштанов и пьянящие тяжелые гроздья акаций — я чувствую себя снежной бабой, слепленной детьми в холодном углу двора. Внутри меня есть такой же темный угол парковки, и в нём всё ещё живёт зима. Нервная система пришла в норму к маю. Вернулась живость и широта сознания. Но память — особенно телесная — не уходит. Наоборот, она только становится ярче на расстоянии, на контрасте, когда я заглядываю в замочную скважину ретроспекции и наблюдаю за собой-в-феврале. Тёмный провал на северном полушарии Земли окутан снегом, как заиндевевший кратер от падения метеорита.В его ледяной ложбине тускло горит издыхающая led-лампа на узком столике из серого пластика «под дерево». Пряча пальцы в рукава толстого шерстяного свитера, за столиком сжимается человечек, укутанный шарфами и пледами, похожий на кучу хлама в углу комнаты. Изо рта у человечка идёт пар. Глаза прикованы к светящемуся экрану ноутбука: он, питающий роутер павербанк и оптоволокно — единственное окно в мир. Мир? Существует ли ещё мир? Существует ли что-то, кроме мучительного холода и темной зимы? [продолжение в следующем посте]