Прекрасен наш предлог!

К посту про поросят просится мой любимый мем, он же profession de foi. Вы, кстати, знаете, что в этом выражении слово «profession» никак не связано с профессией, вопреки убеждению товарища Якина? Оно вовсе даже означает «исповедание», а всё словосочетание целиком можно перевести как «жизненное кредо». Перевод подписи на картинке: «Смотреть только с одной стороны может быть очень опасно».

Если вам зачем-нибудь нужен ярый сторонник мнения о том, что в переводе не бывает неважных мелочей, то вы меня нашли, здрасьте. Я могу бесконечно наблюдать за сменой значений фразовых глаголов в зависимости от предлога и восторгаться тем, как с помощью артикля передается целый шмат смысла. Увы, не все переводчики такие упоротые, поэтому приходится по максимуму читать и смотреть в оригинале. Проблема возникает тогда, когда хочется чем-нибудь поделиться с теми, кто языка не знает… Так случилось, когда, пересматривая на английском сериал «Пуаро Агаты Кристи», я вдруг наткнулась на подлинную жемчужину — серию под названием «Five Little Pigs» («Пять поросят»), где усатый детектив расследует давнее преступление и устанавливает невиновность дамы, повешенной за убийство мужа. Фильм мне так понравился, что я тут же потащила его в клювике близким и даже выдержала полуторачасовую пытку русской версией. Конечно, для меня не новость, что этот сериал переведен не просто плохо, а очень плохо. Но на сей раз я примоталась не к очевидным ошибкам, а к сущей, казалось бы, ерунде — предлогу, артиклю и модальному глаголу. Такая уж я зануда! Главная фишка серии — наглядная иллюстрация того, как люди видят и слышат одно и то же, но трактуют это совершенно по-разному… и все при этом заблуждаются. Пуаро выслушивает практически идентичные показания и диаметрально противоположные выводы пятерых подозреваемых, которых Агата Кристи назвала поросятами вовсе не в силу свинского поведения, а просто потому, что их пятеро. (Ну вспомнила писательница детскую потешку про пять пальчиков, наподобие нашей сороки-вороны, кормившей деток кашей. С кем не бывает.) Но в переводе все эти одинаковые куски звучат по-разному. Работала группа товарищей без редактора? Или один — «недалекий и рьяный»? Как бы то ни было, в одном из пересказов фраза нахальной натурщицы: «We are getting married so I will be moving in» (мол, я выхожу замуж за вашего мужа и въезжаю в ваш дом на правах хозяйки) — звучит так: «Мы поженимся, поэтому мне надо действовать». Зачем действовать, если всё уже на мази? А затем, что кое-кто путает предлоги «in» и «on». Причем избирательно — в других аналогичных отрывках этой ошибки нет. Хорошо хоть Пуаро общался со всеми по-английски — а то русская версия вполне могла бы сбить его с толку! Между прочим, в начале серии он вообще не хотел браться за расследование. Шансов установить истину спустя много лет ничтожно мало, да и какой с этого профит? Всё равно все уже умерли. Но заказчица — дочь убитого и казненной — ведет разговор очень грамотно и в какой-то момент произносит: — Then, there was the letter. Вообще-то, до этого она ни про какое письмо не говорила, так что по правилам тут требуется неопределенный артикль. Но именно это и заставило сыщика встрепенуться. Раз «the», выходит, письмо уже упоминалось? Выходит, слушал невнимательно? Задета профессиональная гордость, а значит, согласие детектива, почитай, уже в кармане. Что же в русском? «Было еще некое письмо». Так-то артикли обычно на русский не переводят, но тут заморочились перевести наоборот: «некий» — это как раз примета неопределенности. И вся хитрая психология насмарку. А в конце фильма, когда становится ясно, кто убийца, наследница жертв в отчаянии хватается за пистолет. Убийце, кстати сказать, только того и надо — мол, будем гореть в аду все вчетвером. Но детектив спешит удержать девушку от рокового шага пафосным восклицанием: «Пусть восторжествует правосудие!» Пусть, конечно, кто бы спорил. Но он вообще-то сам признался, что доказательств нет и шансы на возмездие почти нулевые. Потому-то по-английски он грустно произносит: «And justice may still be done». То есть «может быть, всё-таки получится». Согласитесь, между «не тратьте пулю, по ней веревка плачет» и «пожалуйста, не стреляйте, это не повод становиться убийцей» — целая пропасть. Которую переводчик в упор не видит. И тащит туда за собой всю русскоязычную публику…

А знаете ли вы, что у французов с англичанами терки не только про Столетнюю войну и Гийома Завоевателя? Они еще и из-за британского гимна бодаются. Предыстория там такая. Жил да был Луи XIV, он же «Король-Солнце-Государство-Это-Я», предмет национальной гордости французов и владыка империи. Успешный был товарищ, красавицы у него пасли гусей, и в целом жизнь складывалась неплохо, пока в один момент его не сразил малоаппетитный недуг под названием «анальный свищ». Жизнь немедленно сложилась плохо, буквально схлопнулась, потому что Его Величество не мог сидеть ни на троне, ни на лошади и очень страдал, а вместе с ним и окружающие. Тезис его правнучка и преемника «после нас хоть потоп» им приходилось созерцать и обонять лично. Проблемы окружающих шерифа, то есть государя, заботили мало, а вот невозможность распоряжаться собственным организмом сильно мешала: тот чах и угасал на глазах. И отчаявшийся король решил «резать к чертовой матери, не дожидаясь перитонитов». Только в 1686 году хирургия не располагала ни анестезией, ни антибиотиками и умела преимущественно ампутировать — и отпевать тех, кто не пережил ампутацию без анестезии и антибиотиков. Иными словами, подавляющее большинство. А тут целый король и его царственная задница. Перед хирургом Шарлем-Франсуа Феликсом встал заманчивый выбор: то ли бросить Величество наедине с этой бедой и испытать на себе его недовольство (а тот и в здоровом состоянии был большой затейник), то ли прооперировать августейшего, сведя его в могилу в страшных мучениях, и уже тогда спокойно проследовать на плаху. Таких операций никто еще не делал, экспериментировать предстояло сразу на короле. Феликс сделал ход конем: согласился рискнуть, но попросил отсрочку для тренировки — видимо, в надежде, что до тех пор кто-нибудь да помрет — или он, или Людовик, или его анальный свищ. Но и король, и свищ проявили необычайные упорство и волю к жизни, так что хирургу пришлось примерно полгода осваивать навыки кройки и шитья на разных нищих и приговоренных к казни, коих во Франции было много и не жалко. Приговоренные к казни сперва исправно мерли от процедуры, но потом некоторые всё же стали выживать (выживших, правда, всё равно казнили, потому что закон есть закон), и г-н Феликс решил, что пора, даже специальный инструмент для этого изобрел. Хирургировали короля на глазах у его министров, как тогда было принято, никакой приватности. Королевы рожали прилюдно, чтоб наследника не подменили, а вот зачем суверена понадобилось истязать при свидетелях — не очень понятно: анальный свищ подменить всё же не так просто. Зато Луи доказал всем, что он тут не просто так король, а настоящий помазанник: несмотря на отсутствие обезбола, стерпел пытку, не издав ни звука, а потом еще и зажил, как на собаке. «Я не скажу, что это подвиг, но вообще что-то героическое в этом есть!» (с) И вот тут-то пришло время для гимна. Вы про него уже и забыли, небось, а то всё присказка была. Французская легенда гласит, что впечатленная герцогиня де Бринон написала текст со словами «Grand Dieu sauve le Roi», то есть «Боже, храни короля», Жан-Батист Люлли положил его на музыку, а Георг Гендель, будучи проездом в Версале, оценил их коллективное творчество и решил, что «такая корова нужна самому». Якобы его стараниями, но без уточнения авторства гимн попал в Великобританию, обрел английский перевод и был введен в эксплуатацию уже как национальное достояние. До сих пор его поют там королям по разным торжественным поводам. Англичане, естественно, эту историю яростно опровергают, божась, что всё придумали сами, но французская версия гораздо популярнее. Вы ж понимаете, гимн родом из королевской задницы плюс карательная хирургия. Кому интересно, что было на самом деле. А больше всего в этой истории впечатляет поведение версальских придворных. В стремлении сделать королю приятное местная знать стала заказывать себе такие же операции, симулируя свищ в прямой кишке. Мол, кромсай мне зад, коновал, пусть государь видит, до чего я ему преданный. Порадовался ли король внезапной моде на штопаные попы, неизвестно. Версаль — дело тонкое.

Сегодня делюсь с вами правдивой историей, которую давным-давно рассказывал старший товарищ — прекрасный, между прочим, переводчик. Мне вдруг стало стыдно, что я угораю над ней в одиночку, торопливо давясь восторгом, будто боюсь, как бы кто у меня ее не отобрал. В общем, так уж и быть, читайте все, я не жадная. Можете даже друзьям переслать. Как известно, продукция фирмы «Цептер» размножается в домашних хозяйствах почкованием сетевым маркетингом. И для того чтобы она продолжала хорошо размножаться, дистрибьюторов надлежит холить, лелеять и вдохновлять, добиваясь беззаветной преданности бренду. Поэтому свою очередную конференцию компания решила провести не где-нибудь, а в Лас-Вегасе, чтобы все подружки приглашенных уж точно зарыдали от зависти и побежали за утешительным тортиком — а в дополнение к нему поскорее приобрели острый нож из золингеновской стали и пару кастрюль заодно.  Носителей высокой культуры быта свезли в город-курорт со всего мира. Переводчики, которым посчастливилось попасть на это эпохальное событие, утверждали, что по количеству языков — и, следовательно, кабин для синхронного перевода — цептеровская конференция могла соперничать с Европарламентом в разгар сессии. Не поскупились ребята, молодцы.  Дабы вернее поддержать в дистрибьюторской сети дух единства и величия торговой марки, организаторы объявили поэтическое состязание на лучшую оду «Цептеру». А накануне торжественного зачитывания педантично размножили все поданные на конкурс произведения и раздали их переводчикам, чтобы те должным образом подготовились. Вот только наши русские синхронисты были людьми опытными, видали всякое и, переводя проникновенные выступления о светлых цептеровских идеалах, не спешили испытывать благоговейный трепет по всему организму — лишь кривили в усмешке натруженный рот. Можете считать их циниками, но они отнюдь не собирались всю ночь корпеть над стихотворным переводом опусов о роли «Цептера» в истории. Ибо не для того дана человеку ночь. Тем более в Лас-Вегасе! И вообще — будем честны, что там переводить-то? Быстренько глянешь на предмет неизвестных науке слов — и шпарь себе белым стихом, верлибром или как пойдет. Главное — с выражением! Синхрон всё спишет. Надо сказать, этот метод вполне себя оправдывал. Пока не дошла очередь до поэмы, которая на первый взгляд не представляла никаких затруднений: в ней говорилось о том, как из туманной мглы веков воссиял начищенный бок кастрюли из нержавейки великий «Цептер» и какая у всех от этого сразу началась счастливая жизнь. В порыве нахлынувшего вдохновения синхронист, не вполне отдавая себе отчет в своих словах, произнес: — Вышел «Цептер» из тумана… Что-то в этой фразе было неправильно, но что? В зале послышались сдавленные смешки, и синхронист недоуменно посмотрел на напарника. Тот мужественно сдержал рвущийся наружу хохот, сделал зверское лицо и замахнулся на коллегу воображаемым ножом. Разумеется, из воображаемой золингеновской стали. Коллега благодарно улыбнулся и принял подсказку: — Вынул ножик из кармана! Дух единства восторжествовал: вся без исключения русскоязычная часть зала забилась в истерике и продолжать конференцию сделалось решительно невозможно. Вот что значит общий культурный код!

Когда ты подъемный кран и страшно этому рад! Примерно 20 лет назад, когда деревья были большие, французы — дружественные, а соцсети только начинали начинаться, мы с подругой использовали почивший ныне Skype, чтобы тренировать свой французский об живых людей. Так, Лена случайно выудила из слоев скайпового сумрака молодого интеллигентного корсиканца, с которым они какое-то время вели куртуазные беседы о тщете всего сущего, после чего уроженца Аяччо неумолимо потянуло в Москву к длинноногой голубоглазой блондинке. В разгар зимы. История никого ничему не учит, как мы знаем. А надо сказать, что Франсуа на тот момент практически не говорил по-английски, за пределами Корсики бывал буквально несколько раз и о холодной погоде представления имел сугубо теоретические. Нет, как образованный человек и айтишник, он сгонял в интернет и прочел прогноз погоды на московский январь. Прогноз и январь обещали (не соврали!) беспрецедентные морозы и лютую стужу на весь срок его пребывания. Поэтому Франсуа купил шарф. Когда Лена в зале ожидания обнаружила прекрасного принца в шарфе, ветровке и кедах на босу ногу, она разом забыла французский и отрывисто заговорила на родном воронежском. За бортом показывали минус 25 (ощущалось, как ледяная смерть и поцелуй дементора), а гордый корсиканец, которому она тут же в аэропорту приобрела шапку и варежки, с упорством бабушкиного внучка категорически отказывался утепляться. Сперва от непонимания ситуации, а потом — из пацанского упрямства и самолюбия. Лена понимала, что его безвременная кончина станет вечным пятном на ее совести, но силком спеленать парня в шапку не получалось: он был крупнее и протестовал. В итоге они — Лена, Франсуа и его отмороженные уши — отправились на Красную площадь любоваться достопримечательностями. Москва хрустела под ногами, праздничная атмосфера царапала легкие, а редкие шубно-шапочные прохожие с интересом разглядывали стекленеющего корсиканца в кедах. Лена прикидывала, какая реанимация тут ближе и хватит ли в городе антибиотиков. Закончилось всё предсказуемо. Остаток недели Франсуа провел в горячечном бреду, с температурой под 40, любуясь рисунком на обоях и Леной, которая укрепляла страдальца лекарствами и куриным бульоном. Когда до отъезда оставался один день, а товарищ, кроме обоев и Красной площади, так ничего в России и не повидал, Лена решила организовать ему хотя бы русское гостеприимство. За гостеприимство отвечали мы с матушкой как французскоговорящие и наиболее благонадежные. Нам привели осунувшегося молчаливого француза, которого мы с маман пытались растормошить и напитать блинами и тортом «Наполеон» («Как?! Вы едите нашего императора?» — содрогался гость), а папенька с живым интересом наблюдал за происходящим. И в какой-то момент мы ослабили бдительность и ушли на кухню, неосмотрительно оставив этих двоих в обществе друг друга. По возвращении в гостиную нас встретили почти пустая бутылка из-под коньяка «Арарат» (папенька решил на практике объяснить, чем отличается продукция из провинции Коньяк от ее аналогов, и чрезвычайно в этом преуспел) и оживленная беседа двух мужиков, один из которых не знал русского, а второй давно забыл рудименты своего школьного французского. — Катя, — заметил меня отец. — Как по-французски будет «подъемный кран»»? — La grue de hissage, — машинально ответила я. — А тебе зачем? — Да вот, мы тут обсуждаем, а я слово забыл. То есть единственным, чего ему, бесконечно далекому от иностранных языков, не хватило в вокабуляре для разговоров с французом, стал «подъемный кран». О пользе алкоголя для лингвистики можно писать целые трактаты. Франсуа мы у папеньки поспешно изъяли, но было поздно: контрольный «Арарат» в голову после недели болезни его практически обнулил. Уходил гость хоть и на своих ногах, но по стеночке, с трагическим лицом наполеоновского солдата под Смоленском. Русское гостеприимство — оно такое, со звездочкой. А армянское — с пятью. В общем, в прошлом году Лена и Франсуа отметили 20 лет семейной жизни. Так своевременный отказ от шапки соединяет сердца и рождает крепкие брачные союзы.

Мы со Страйком пошли на очередной круг и снова хотим терзать невинных людей головоломками, как будто других забот ни у кого нету. Для тех, кто пропустил предыдущие серии, напомню, что вопреки всей логике и правилам приличия я читаю книги про Корморана Страйка на немецком и потому периодически утыкаюсь в лингвистический тупик. В этот раз Страйк рассказал Робин байку, которая их рассмешила, а меня — нет, потому что я ничего не поняла. Пришлось лезть в английский оригинал, чтобы тоже принять участие в общем веселье: очень уж я люблю хорошо поржать. Разобраться получилось, но в процессе разборок мой переводческий коготок опять увяз в кроличьей норе. Кому тоже интересно, как это перевели у нас и в чем соль, рассказываю широкими мазками. Байка была про британо-аргентинский конфликт по поводу Фолклендских островов, которые бритиши в 1982 году окончательно себе отжали насильственным путем. И когда они там высаживались, английское воинство между собой стало неполиткорректно называть местных жителей «бенни» — в честь умственно отсталого персонажа по имени Бенни из популярного сериала той поры. Когда это дошло до командования, всем всыпали за неуважение к аборигенам и ввели на плохое слово категорический запрет. В ответ военные заменили Bennies на Stills. Когда Робин недоуменно переспросила, что еще за Stills, Страйк загоготал и пояснил: «Still Bennies». Мол, «а хрен вам, всё равно бенни». Но что позволено английскому, не работает у нас. В русском переводе это выглядит так: — И тогда, — ухмыльнулся Страйк. — Их стали называть «тежи». <…> Те же бенни. Ну-у, не знаю. Так зверски коверкать орфографию — это не спортивно, как по мне. Совсем этого, конечно, не избежать, иначе эффекта веселой неожиданности не добьешься, но не до такой же степени. Только вот у нас из наречия множественное число так запросто не сделаешь, а значит, придется искать слова, которые подходят по смыслу и оканчиваются на «и» или «ы», причем сами по себе, а не в результате орфографического насилия. Сразу вспомнилось, как мой средний младенец, едва освоив речь и общий стол, стал панически бояться, что где-то без него едят вкусное. Поскольку по сравнению с протертой брокколи на пару, которой его прежде невозбранно потчевали, вкусным казалось примерно всё, он сперва отбирал у семьи хавч, а потом уже разбирался, что это ему такое перепало. И вот я слышу, как юнец тиранит родного деда, пытаясь изъять у того какие-то явно недетские шкварки в пиве или там воблу с аджикой: «Деда, сто это? Буду ето!» Деда, держа круговую оборону, пытается отклонить запрос: «Это вряд ли». «Врядли? – ликует прожорливый пупс. — Буду врядли!» Врядли — это же наверняка что-то вроде кнедлей, только еще более прекрасные. Вот и нам тут нужны какие-то врядли, только бенни. Мы с АннПалной, к которой я в таких случаях всегда прихожу, чтобы поесть ее умный мозг своей глупой чайной ложечкой, в этот раз разошлись во мнениях. Идеальный вариант пока найти не удалось, а компромисс имеет свою цену: теряем или в точности, или в юморе. АннПална обычно ратует за близость к оригиналу, поэтому предложила перевести «Stills» как «всётаки». Это соответствует почти всем условиям ТЗ, кроме сохранения интриги. Я, естественно, топлю за веселье, поэтому готова слегка пожертвовать смыслом ради шутки, которая, как мне кажется, тут важнее. В моей версии «Stills» стали «какбы». Некие какбы, которые «как бы бенни». Но тогда мы теряем протестную составляющую, а вместе с ней и кусочек первоначального смысла. У кого-то есть идеи получше? Несите их сюда, давайте будем разглядывать. P. S. Для немецкознающих и интересующихся отдельно сообщаю, что в немецком «Stills» были переведены как «Dochs». Отличный вариант — пожалуй, даже смешнее, чем в оригинале, но у нас такого волшебного словечка на все случаи жизни нет. А не поняла я его изначально, потому что решила, что это тоже английский, а не немецкий. Мол, «документы» какие-то. Такова цена вечной языковой мешанины, то и дело путаешься. «Нот-то всего семь» (с). P. P. S. Если я всё правильно нашла, то на фото тот самый Бенни из сериала «Crossroads». Вдруг кому важно.

В тот недолгий период сегодняшней жизни, когда трехбуквенный пропуск в мировую паутину уже был жизненно необходим, но еще можно было обойтись бесплатной версией, мне пришлось исчерпать все внутренние лимиты терпимости к рекламе — такова цена халявы. Конечно, реклама назойлива по самой своей сути, но и в этой сфере случаются гениальные решения, когда выходит смешно, красиво или трогательно. Увы, мне ради доступа к благам интернет-цивилизации приходилось тратить свои лучшие годы на унылое и бессмысленное созерцание женских поп в фитнес-клубе, куда я никогда не пойду, и дурацких игр, пожирающих время. А то и квартир в ЖК, гордо именуемом «Императорские Мытищи». Да, я в курсе, что императрица Елизавета Петровна останавливалась в Мытищах оправиться перед посещением Троице-Сергиевой лавры. Но звучит всё равно как-то чересчур гордо. Отдельно доставляла иностранная реклама в автоматическом переводе на русский, когда «бесплатный» превращается в «свободный», а единороги именуются «уникорнами». Иногда, впрочем, зарубежным рекламодателям удавалось меня удивить. Взять, к примеру, «простыни с высоким содержанием ниток». Я аж прямо задумалась: а если содержание ниток низкое, то чем добирали до 100 %? Волосами? Леской? Гитарными струнами? Потом дошло, что речь о плотности ткани, которая измеряется в количестве нитей на квадратный сантиметр — точнее, на квадратный дюйм, потому что в сантиметр заявленные производителем 800 нитей просто не влезут. Да и не принято у нас нитки подсчитывать (Россия — щедрая душа, ага!). Обычно изготовители просто сообщают, чтó за ткань, а мы уж сами оцениваем, достаточно ли это плотно и комфортно. Или вот как вам возможность за символическую сумму «бесплатно воскреснуть и убрать ады»? Я почти решила, что это сектанты призывают восторженных неофитов пойти по стопам Христа, но прежде — завещать духовным учителям всё свое имущество на случай, если воскреснуть всё же не получится или разрушение ада пойдет не по плану. Мимо! Это всего лишь реклама онлайн-игры. А взнос нужен для того, чтобы получить еще одну попытку пройти уровень и… избавиться от рекламы (ads). Зато там же мне встретилось-таки трогательное в своей честности: «…в отличие от других мошеннических приложений…». Мы, конечно, тоже мошенники, но наше приложение гораздо удобнее — вот попробуйте! Но потом — не иначе как в наказание за то, что я не пожелала бесплатно воскресать и драить сковородки в аду! — вместо рекламы стали вылезать тексты «литературных сочинений», явно сгенерированные ИИ или кем-то столь же бесталанным и убогим. Те, где всех героев зовут по имени и фамилии, они совершают нелогичные действия, — и всё это написано так, что хочется немедленно развидеть, но увы! Поздно! Ибо Ирина Морозова уже вошла в свой особняк в Майами (с русскими топонимами иишка пока чувствует себя неуверенно), почему-то почуяв неладное именно лопатками, хотя входила, как все нормальные люди, вперед животом, а Вадим Громов, который двадцать лет носил ее на руках, уже холодно и расчетливо заявил, что подает на развод. При этом ничего не подозревавшая и сраженная наповал Ирина (ибо кто же верит лопаткам, в самом деле!), которой принадлежит дом и всё, что в нем, так же холодно и расчетливо сообщает, что согласна, потому что она уже придумала, как отомстит, и все участники ее коварного плана всё сделали еще позавчера! Именно в таком тексте мне встретилась замечательная фраза: «Он заставил ее выйти за него замуж любыми средствами, потому что любил ее до мозга костей». Не буду сейчас про средства, которые вообще-то в момент их применения должны были превратиться из «любых» в совершенно конкретные. Просто процитирую незабвенную Нину Георгиевну Барышникову, которая на лекциях по теории перевода призывала к осторожному обращению с устойчивыми выражениями: — Вот, скажем, «кровь с молоком» — это пышущий здоровьем человек. И совсем другие ощущения, если сказать «молоко с кровью»…

Я в последнее время регулярно наталкиваюсь на споры и сетования по поводу того, каким должен быть «настоящий» перевод. Обычно в кровь бьются ценители изящной литературной составляющей и адепты нового времени, которые обличают «советскую школу перевода» и отстаивают право читателя на кальку. Мол, тьфу на эту русскую грамматику и ее синтаксис, надо переводить ровно так, как написано. Ну и что, если в итоге получается «он сунул свои руки в свои карманы»? Не нам, сиволапым, спорить с англоязычным автором. Долой переводческое самоуправство! В связи с чем хочу напомнить прекрасную историю из жизни великих писателей, которые не гнушались переводческого ремесла и при этом позволяли себе творчество. Проспер Мериме в свое время придумал псевдоперевод с сербохорватского на французский под длинным названием «Гусли, или Сборник иллирийских песен, записанных в Далмации, Боснии, Хорватии и Герцеговине». Как он потом объяснял, очень уж хотелось сгонять с приятелем на Балканы, а денег не было. «А давай, — сказал смышленый Проспер, — я напишу книжку про наш вояж заранее, кабута мы уже всё там повидали. Продадим ее под чужим именем, быстренько озолотимся и на вырученные деньги оттопыримся в хорватских здравницах». Fake it till you make it буквально. За пару дней этот мошенник от литературы сочинил сборник фальшивых западнославянских баллад якобы в переводе на французский, подсунул в «куклу» одну настоящую купюру, в смысле реальную балладу, и издал книжицу за авторством вымышленного гусляра по имени Иакинф Магланович. Хорошо жили люди в 1827 году, заметим в скобках. Можно было наколотить деньжат на заграничную поездку, просто издав муляж чужого фольклора. Вот что значит дефицит контента! Мистификация настолько удалась, что на нее клюнуло даже наше солнце Александр Сергеич, который в ответ выпустил свой сборник «Песен западных славян». Сделал, так сказать, перевод с псевдоперевода. Я тут дальше в качестве примера привожу одно четверостишие в оригинале, затем мой почти подстрочник (я понимаю, что это звучит примерно, как «Гомер, Мильтон и Паниковский», но мне же надо было где-то взять непушкинский русский текст) и «перевод нашего всего» для сравнения. Напомню, что Мериме, отягощенный французским языком, где все ударения на последний слог, писал верлибром, то есть рифм у него нет. Так что Пушкина ничто не сдерживало и не ограничивало, он мог выбрать в своем переводе любую степень точности. Jeannot devait revenir à la ville, et il fallait passer, la nuit, par un cimetière. Or, c’était un poltron plus lâche qu’une femme ; il tremblait comme s’il avait eu la fièvre. Жанно возвращался в город, Ночью да через кладбище. Только был он трусливей бабы, От ужаса трясся, как в лихорадке. Трусоват был Ваня бедный: Раз он позднею порой, Весь в поту, от страха бледный, Чрез кладбище шел домой. Всё целиком есть в комментариях, если надо. Перевод? Да, безо всяких сомнений. Лучше оригинала? Да что там говорить, в разы. Cам Мериме остался им очень доволен, а он-то знал толк и в русском, и в переводах, и в Пушкине, которого лично переводил на французский. В итоге Милорад Павич перевел часть пушкинских «Песен западных славян» на сербский, и круг замкнулся, породив своего рода переводческий уроборос. С точки зрения современной морали просто вопиющая история. Один чертов имперец совершил подлог и эту, как ее, культурную апроприацию ради наживы. Второй имперец не только вольно перевел, но еще и улучшил его творчество вместо того, чтобы строго следовать исходнику. Третий навязал своему народу перевод перевода псевдоперевода, что наверняка тоже очень плохо, только я не знаю, почему. Вместе все трое изрядно обогатили мировую литературу, а Пушкин до кучи еще и слово «вурдалак» придумал, которого до этого в русском языке не было. Короче, рецепт простой и доступный практически каждому: чтоб твои переводы — даже ненастоящие — прославились в веках, надо всего-навсего быть великим писателем. Ну и без литературной обработки никуда, извините.

в разгар отрисовки Безрукова-Белова человеку позвонила первая киностудия и попросила внести в Безрукова-Высоцкого очень срочные правки. с этого момента человек жил в туманном кинематографическом бреду, окружённый безруковыми разной степени безруковости. Опытные пользователи рунетной блогосферы уже угадали эту мелодию с пяти букв, а остальным самое время присоединиться. Потому что если и остались у нас еще авторы, которых узнаёшь по стилю, безо всяких подписей и подсказок, то это точно Маша, она же Гоша, то есть, тьфу, Добрая Веда. Я Машу читаю примерно с незапамятных времен с тихой незлобивой завистью, а теперь, когда мы еще и общаемся лично внутри специального чатика для упоротых, официально могу подтвердить: она до того хороша, что это, по-моему, противозаконно. Нельзя вот так взять и отсыпать всё одному человеку, пока остальные лишаются. Кому надо пруфы, тут их есть, например: про хлеб-соль и про импортозамещение. Шутить нынче всякий изволит, смех стал новый секс, который все пытаются изобразить с разной степенью успешности — по большей части зря. Но старожилы вроде меня еще помнят времена, когда юмора было гораздо меньше, зато до икоты смешно. (О Слава Сэ! О золотые выпуски журнала «MAXIM»! О башорг нулевых!) Так вот, Маша умеет писать как тогда — хотя бы потому, что тогда она тоже писала и ее тексты разлетались на цитаты по всему Рунету. Машину блинную исповедь, между прочим, озвучивали со сцены целым Максимом Матвеевым, а от поста про письма клиентам всхлипнет всякий, кто хоть раз в жизни отправлял что-то не то кому-то не тому и потом умирал в луже холодного пота и отчаяния (а это примерно все мы, давайте уж честно). Дежурно напоминаю, что мы здесь никого и ничего не рекламируем за деньги, и даже рекомендации случаются нечасто, потому что они только по любви, а любовь — благо редкое. Но если не читать Машу, то как вы вообще добываете себе посмеяться и утешиться в эти безблагодатные времена?

Семейный скандал (готовая смесь) На 4—12 человек Состав: 1 позабытый день рождения, 2 ст. ложки непрошеных советов, 500 г «А раньше-то всё было лучше», щепотка споров о наследстве. Способ приготовления: соединить все ингредиенты во время семейного торжества. Добавить алкоголь и размешать. Томить на небольшом огне в течение 20 минут до тех пор, пока кто-нибудь не разрыдается. Рекомендуем! Идеальное решение для рождественских праздников и похорон.