The Гращенков

Решение МОК восстановить в правах Олимпийский комитет России – это не просто спортивная новость, а пример того, как юридическая точность и политическая выдержка иногда оказываются эффективнее громких деклараций. Формально поводом для санкций против ОКР стало включение в его состав олимпийских советов ДНР, ЛНР, Запорожской и Херсонской областей после их воссоединения с Россией. Но важно понимать, что сами региональные олимпийские советы давно превратились скорее в организационный анахронизм, чем в реальный инструмент управления спортом. После избрания Михаила Дегтярева главой ОКР была проведена точечная уставная реформа – из состава организации исключили олимпийские советы всех 89 регионов России. То есть был убран не политический смысл, а именно юридический крючок, на котором держались ограничения МОК. В результате у международных спортивных чиновников исчезло формальное основание продолжать санкционный режим в прежнем виде. И восстановление ОКР стало уже не вопросом уступки, а вопросом процедурной логики. Практическое значение этого решения большое. Прежде всего, оно меняет саму рамку разговора о российских спортсменах. Если раньше базовой нормой был нейтральный статус, проверки и постоянная политическая фильтрация, то теперь международные федерации получают иной сигнал: возвращение России в мировой спорт возможно и должно двигаться дальше. Это особенно важно на фоне того, что процесс уже начался снизу. По словам Михаила Дегтярева, более 20 международных федераций уже допускают российских юниоров под флагом и с гимном, а еще 10 федераций разрешают участие российских спортсменов без ограничений. Решение МОК может резко ускорить эту тенденцию. Для России это важная управленческая победа. Не эмоциональная, не демонстративная, а именно аппаратно-юридическая. Был найден слабый элемент в конструкции санкций – и он был аккуратно демонтирован. Показательно и то, что новый президент МОК Кирсти Ковентри также говорит о необходимости возвращать спортсменам право участвовать в Олимпийских играх. Это не означает, что все ограничения исчезнут завтра. Но это означает, что прежняя логика тотальной спортивной изоляции начинает рассыпаться. Большой спорт всегда был частью большой политики. Но именно поэтому возвращение российских спортсменов – это не только вопрос медалей. Это вопрос восстановления нормальности там, где последние годы слишком часто действовали не спортивные правила, а политические исключения.

В истории с докладом губернатора Владимира Владимирова вице-премьеру Дмитрию Патрушеву по уборочной кампании и подписанием соглашения Ставрополья с ФАС видно, что это хороший пример того, как сегодня должен работать губернатор в новой управленческой реальности. Владимиров действует как федеральный управленец - видит проблему на шаг вперед и заранее создает под неё правовую и организационную базу. Собственно, в этом и был один из смыслов Госсовета - не просто собирать губернаторов для больших стратегических дискуссий, а превращать региональный опыт в быстрые управленческие решения. Мы об этом немного забыли, но такие кейсы как раз напоминают, как должна работать связка регионов и федерального центра. Владимиров, как председатель комиссии Госсовета по АПК, не ждет, пока риски с топливом перерастут в кризис для аграриев. Он предлагает новые механизмы, договаривается с ФАС, выстраивает инструменты контроля за рынком и заранее фиксирует правила игры. По сути, он начинает формировать новую практику управления в условиях топливного дефицита - и уже существующего, и потенциального. И здесь важно, что эта логика сразу подхватывается федеральным правительством. Дмитрий Патрушев на совещании по уборочной кампании отдельно отмечает: ситуация с топливом должна быть на постоянном контроле, аграриев надо обеспечивать ГСМ через прямые контракты и региональных операторов, а ФАС должна следить за ценами и не допускать спекуляций. То есть мы видим правильную управленческую механику: регион первым фиксирует проблему, предлагает практическое решение, федеральный центр масштабирует подход и включает его в общую систему контроля. Отдельно показательно соглашение Ставрополья с ФАС на пять лет. Формально это документ о взаимодействии в сфере конкуренции, тарифной политики, инвестиций и качества услуг. Но политически важнее другое - отдельным направлением там проходит борьба со спекуляциями на топливном рынке. Владимиров прямо говорит: вместе с ФАС будут оперативно реагировать на любые попытки необоснованного роста цен. Это и есть проактивность, которую сейчас ждут от губернаторов в центре. Не реагировать постфактум, когда уже очереди, лимиты и социальное раздражение, а создавать контур управления до того, как проблема станет политической. Поэтому неудивительно, что Владимиров считается одним из самых опытных и авторитетных губернаторов страны.

Жесткость Трампа по Ирану - это не просто эмоциональный срыв и не только фирменная грубость американского президента. Это его любимая схема «сначала давление, потом большая сделка» снова наткнулась на пределы. Трамп не любит долгие переговоры без быстрого результата. Для него дипломатия - это не процесс, а сделка. Есть дедлайн, есть давление, есть демонстрация силы, после чего вторая сторона должна прийти и подписать условия. Но Тегеран умеет жить под санкциями, умеет тянуть время, умеет отвечать асимметрично и не спешит демонстрировать капитуляцию. Отсюда и обсценная лексика. Слово scum, которое в русском переводят как «подонки» - это не дипломатический язык. Но важно понимать адресата: Трамп говорит не об иранцах как народе, а о режиме и силовом контуре, с которым он считает невозможным вести нормальные переговоры. Для него это уже не партнер по сделке, а нарушитель правил игры. Почему он так расстроен? Потому что Иран ломает его политическую картинку. Трамп хотел показать: Америка вернулась, враги быстро садятся за стол. Вместо этого получается затяжной кризис - удары, ответные действия, Ормузский пролив, нефть, нервные рынки, раздраженные союзники и отсутствие красивой победы. Вторая причина - НАТО. Трамп явно ожидал большей поддержки от союзников. Но Европа, как обычно, хочет американской защиты, но не хочет автоматически подписываться под каждым американским конфликтом. Поэтому его раздражение расплескивается сразу в две стороны: на Иран, который не сдается, и на союзников, которые не хотят платить политическую цену за его силовую дипломатию. Что дальше? Скорее всего, не большая наземная война, а новая фаза принуждения: санкции, удары по инфраструктуре, давление на экспорт нефти, демонстрация силы в Персидском заливе и попытка заставить Тегеран вернуться к переговорам уже на худших условиях. Но есть и риск. Чем жестче риторика, тем меньше пространства для компромисса. Трамп фактически публично обесценивает переговоры, а значит, Ирану будет сложнее вернуться к ним без потери лица. В этом и главная опасность момента, что стороны еще могут не хотеть большой войны, но уже начинают говорить так, будто дипломатия закончилась. Для мировой политики это тревожный сигнал. Трамп снова показывает, что его внешняя политика строится не на институтах, а на личном чувстве сделки, обиды и силы. Пока сделка возможна то он готов быть миротворцем. Когда сделка срывается то он мгновенно превращается в президента ультиматумов, понятий и рамсов.

Бензиновый кризис пока развивается не по успокоительному сценарию «потерпите две-три недели, сейчас всё наладим», а активно переходит во второй сценарий - ручного распределения и административного затыкания дыр. Губернаторы глохнут на трассах, пока на шоу у Соловьева вспоминают нормы советского дефицита и призывают к терпению. Сейчас мы видим элементы второго сценария: лимиты на АЗС, региональные графики заправки, приоритет для спецслужб, аграриев и социально значимых потребителей, запреты на экспорт, попытки завозить топливо извне и, главное, допуск на рынок бензина более низкого экологического стандарта евро-3. То есть власти пока не решают проблему структурно, а растягивает дефицит во времени. Задача - не допустить пустых АЗС в крупных городах и взрыва социальной паники. Но за это приходится платить качеством топлива, логистическими перекосами и ростом раздражения на местах. Отдельная проблема - импорт, на который могли рассчитывать как на запасной выход. Похоже, и здесь всё будет непросто. Белорусский бензин уже резко подорожал на Петербургской бирже. Его цена фактически стала примерно вдвое выше российского индекса. То есть импорт из Белоруссии помогает физически закрывать дыру, но делает это по очень дорогой цене. Это не «дешёвый братский ресурс», а аварийная поставка, за которую всё равно кто-то заплатит - бюджет, компании или потребитель. С Казахстаном тоже не всё выглядит просто. Минэнерго Казахстана заявило, что запрос на поставки бензина поступил от Кыргызстана, а от России официального обращения нет. Это важная деталь: за топливо начинают конкурировать уже не только российские регионы между собой, но и соседние страны, которые сами зависят от поставок и тоже боятся дефицита. Иными словами, внешний контур не гарантирует спасения. Россия может столкнуться с ситуацией, когда импорт есть, но он дорогой, ограниченный и политически чувствительный. А если соседние рынки тоже начинают нервничать, то свободного бензина вокруг оказывается гораздо меньше, чем хотелось бы. Самое опасное в решении по «Евро-3» - не сама экологическая формула. В критической ситуации государство может временно снижать требования, чтобы закрыть потребность. Опасность в другом: если топливо пониженного стандарта начнет ассоциироваться у людей с поломками автомобилей, кризис из топливного превратится в потребительский. Авто и так у всех кредитные. Здесь появляется новая развилка. Что лучше - отпустить цену, пусть даже болезненно, но сохранить качество и наличие топлива? Или держать социально приемлемую цену, но насыщать рынок топливом худшего качества и всё равно получать дефицит? Конечно, бензин по 300-500 рублей за литр - это не решение, а политический шок. Такая цена ударит по инфляции, транспорту, сельскому хозяйству, доставке, малому бизнесу и по ощущению нормальной жизни. Но и обратная крайность - заморозить цену любой ценой - тоже опасна. Потому что замороженная цена при нехватке товара почти всегда превращается в серный рынок и ухудшение качества. Значит, разумная линия должна быть третьей: не обвальное повышение, а управляемый ценовой коридор плюс адресная поддержка тех, для кого топливо критично. Остальной рынок должен видеть честный сигнал: бензин может дорожать, но он должен быть доступным и нормального качества. Хорошие меры - полный приоритет внутреннего рынка над экспортом, прозрачное распределение резервов, ускоренный ремонт НПЗ, импорт качественного топлива, временные субсидии для критических отраслей, контроль не только цены, но и качества на АЗС. Плохие меры - бесконечно давить цену административно, переводить страну на всё более низкие стандарты топлива, искать «спекулянтов» вместо ремонта инфраструктуры, вводить хаотичные региональные ограничения и делать вид, что очереди - это не дефицит, а «повышенный спрос». Если атаки по НПЗ и логистические проблемы продолжатся, ситуация может уйти в третий сценарий - затяжной топливный кризис. Тогда бензин станет не просто экономической темой, а политическим маркером. Потому что топливо - это не роскошь, а кровь повседневной экономики.

Партийные списки на выборах в Госдуму показывают не только кадровый состав партий, но и их представление о будущем. Кто-то идёт на выборы с образом стабильности, кто-то - с образом обновления, кто-то просто пытается сохранить старое ядро. «Единая Россия» пока остаётся партией власти, поэтому ее федеральная пятерка собрана как государственная витрина: Лавров - внешняя политика и устойчивость, Собянин - управленческая эффективность, Поддубный - военкоры, Львова-Белова - социальная и семейная повестка, Головин - молодёжно-патриотический контур. Это не список обновления. Его задача - не спорить с другими партиями, а показать, что ЕР остаётся политическим оформлением большой управленческой машины. А вот второе место становится настоящей зоной конкуренции. По социологии ВЦИОМ рядом идут «Новые люди», КПРФ и ЛДПР. И именно здесь списки начинают играть роль. КПРФ выдвигает классическую конструкцию: Зюганов, Коновалов, Афонин и дальше опытные партийные фигуры. Плюс губернатор Хакасии как символ управленческой состоятельности. Но общий образ всё равно остаётся возрастным, мужским и номенклатурным. КПРФ сохраняет ядро, но почти не отвечает на запрос обновления. Это партия узнаваемости, а не расширения. ЛДПР после Жириновского продолжает собирать новую идентичность. Слуцкий, участники СВО, силовой и патриотический контур - всё это попытка заменить харизму основателя более жёсткой организационной и фронтовой легитимностью. Список выглядит пусто без Жириновского, а новой мифологии пока нет. СРЗП выглядит наиболее эклектично. Миронов и Бабаков - старая партийная тяжесть, Марина Ким - медийное лицо, Олег Чернышев - военная легитимность. Но вместе это пока не складывается в цельный образ. Партия пытается одновременно быть социальной, патриотической, медийной и фронтовой. В итоге возникает ощущение путанных сигналов для разных аудиторий. И как следствие – проблема с прохождением 5% барьера. На этом фоне наиболее адекватно, с точки зрения роста, выглядят «Новые люди». Их тройка: Нечаев, Даванков, Авксентьева - не случайный набор фамилий, а понятная политическая конструкция. Нечаев - предпринимательская и организационная основа, Даванков - федеральная узнаваемость и образ нормальной городской политики, Авксентьева - региональная самостоятельность и человеческая репутация. Важнее другое: средний возраст всего списка у партии - 38 лет. То есть обновление здесь не только в лозунгах, но и в кадровой массе. «Яблоко» тоже показывает молодой и современный список. Там есть юристы, муниципальные активисты, новые лица, заметная доля женщин. Но политический коридор партии слишком узкий. Это скорее внутренняя перезагрузка старого либерального бренда, чем заявка на широкую электоральную экспансию. Если смотреть на гендерный состав верхушек, системная политика по-прежнему остаётся мужской. Женщины есть почти во всех ключевых списках, но чаще как одно заметное лицо, а не как полноценный баланс. В этом смысле партии пока больше демонстрируют символическое представительство, чем реальное изменение политической культуры. В итоге кампания показывает простой разлом. ЕР идёт как партия государства. КПРФ - как партия старого ядра. ЛДПР - как партия переходного периода. СРЗП - как партия идеологической эклектики. «Яблоко» - как нишевая сила. «Новые люди» выглядят наиболее сбалансированной заявкой на рост: у них есть рейтинг, федеральная узнаваемость, образ нормальности и кадровое обновление. Это уже не просто спор рейтингов, а диалог о том, кто будет главным представителем запроса на перемены внутри системы.

И ещё про исследование ВШЭ о кикшеринге. Мы начинаем понимать, что самокаты - это с нами всерьёз и надолго. Причем не только арендные - население активно скупает личные самокаты, и вот тут мы в полный рост сталкиваемся с проблемой безопасности, которую арендные сервисы уже научились худо-бедно контролировать, а частный сектор остаётся полностью неуправляемым. Недавно по итогам 2025 года МВД отчитывалось о снижении аварийности с СИМ почти на треть - это результат работы сервисов, внедривших геозоны, автоторможение и контроль скорости. Однако больше половины ДТП (51%) - это частные самокаты, полностью выпадающие из контура регулирования. Именно они, а не арендный транспорт, формируют основную аварийность. Яркий пример - Тюмень, где после политически мотивированных запретов и эвакуаций сервисных самокатов, по отчету ГАИ, из 18 ДТП 12 произошли с частными устройствами. Ухудшая условия для легального оператора, власть лишь теряет рычаги контроля над безопасностью. Регулировать «вслепую», выдавливая с улиц поднадзорный кикшеринг, - значит оставлять город один на один с неуправляемым частным парком. Фокус должен сместиться именно туда: технические требования к личным СИМ, контроль скорости и интеграция в общую цифровую среду - вот что действительно стоит регулировать.

Опубликовано исследование рынка кикшеринга от экспертов Центра исследований Умного города и Института экономики транспорта ВШЭ. Взяли пять крупнейших городов РФ: Москву, Петербург, Краснодар, Екатеринбург и Новосибирск. Исследование методично развенчивает пул заблуждений, в которых очень удобно находиться всем, кто отвечает за развитие транспорта. Главные выводы, которые лично я увидел, заставляют иначе взглянуть на сегмент, который многие по инерции продолжают маргинализировать. Первый и самый важный тезис: разбит миф про «детские покатушки». По факту в сутки на арендных самокатах совершается больше коротких поездок, чем на такси (302 тыс. против 267 тыс.). Это не развлечение, а утилитарный транспорт для коротких дистанций до 5 км, где использование личного авто или классического такси неэффективно, а среднее время в пути (10–15 минут) идеально закрывает сценарий «доехать быстрее, чем пешком». Этот запрос не может покрыть никакой ранее существовавший вид транспорта - он банально не эффективен для таких плеч. Второй вывод касается дефицита транспортной доступности. Кикшеринг стал «костылем» для развивающихся окраин, где строители не думают о транспортных связях. В примере с Мурино и Кудрово в Петербурге самокаты в прямом смысле связывают гигантские спальные кластеры с метро, компенсируя отсутствие нормальной маршрутной сети. И это не вина сервисов - это провал в градостроительном проектировании. В идеале эту потребность нужно обеспечивать велополосами еще на этапе закладки района. Третий блок - мультимодальность. 65% поездок на самокатах совершаются как часть цепочки с общественным транспортом. Самокаты не конкурируют с автобусами или метро, а срабатывают как предохранительный клапан там, где наземный транспорт перегружен или ходит редко. Показательна обратная корреляция: чем хуже развита система общественного транспорта (что мы видим в Краснодаре или Екатеринбурге), тем выше доля замещающих поездок на кикшеринге. Из всего этого следует простой управленческий вывод: запреты не просто архаичны - они вредны. Задача транспортного блока - сокращать время в пути для граждан, и самокаты с ней справляются, закрывая живую потребность. Как только административными репрессиями с улиц убирают арендный транспорт, люди пересаживаются на частные СИМ, которые не регулируются геозонами и замедлениями. Интеграция, а не борьба - вот единственный сценарий для зрелого города.

История с Токаевым тоньше, чем простое «отменил ограничение сроков». Формально один семилетний срок в Казахстане сохраняется. Но Конституционный суд объяснил, что после вступления в силу новой Конституции прежний политико-правовой отсчёт больше не работает. Всё, что было до 1 июля 2026 года, относится к старой конституционной реальности. Именно поэтому Токаев, чей нынешний срок должен закончиться в 2029 году, получает возможность снова участвовать в выборах. Его следующий срок будет считаться первым уже по новой Конституции. Это и есть постсоветская магия конституционного транзита: ограничение вроде бы есть, но точка отсчёта переносится. Политически это важнее, чем юридическая казуистика. Токаев пришёл к самостоятельной власти на волне запроса на обновление, дистанцировался от назарбаевской модели, обещал демонтаж суперпрезидентской системы и новый политический порядок. Но в итоге этот новый порядок всё равно оказался устроен так, чтобы действующая власть могла остаться надолго. Как писал Толкин, от власти кольца тяжело отказаться. Особенно если сначала власть берётся как инструмент стабилизации, очищения системы и защиты от старого режима. Но потом выясняется, что реформы нужно продолжать, транзит нужно довести до конца, государство нужно удержать от рисков и для всего этого требуется ещё один срок. Формально следующий президент после Токаева тоже будет ограничен одним семилетним сроком. Но теперь в Казахстане создан прецедент: если нужно, можно не отменять ограничение напрямую, а просто начать новую конституционную эпоху и обнулить предыдущий отсчёт. Казахстан снова идёт к модели государства, где власть не столько готовится к сменяемости, сколько заранее выстраивает юридически аккуратную конструкцию долгого пребывания. Токаев не возвращает Назарбаева в прежнем виде. Он делает более современную, стерильную и институционально оформленную версию той же логики: власть должна обновляться, но не должна уходить.

Яблоко уступает место Новым Людям. Явлинский заявил, что отказался возглавить федеральный список Яблока, так как начинается новая эпоха и должны прийти Новые Люди. Надеюсь, принципиальную позицию понял правильно.

На встрече с президентом губернатор Тульской области Дмитрий Миляев представил экономические итоги региона: доходы бюджета исполнены выше плана и составили 193 млрд рублей – на 10,6% больше уровня 2024 года, а инвестиции в основной капитал превысили 306 млрд. Для промышленного региона, где доля индустрии в ВРП превышает 40%, такая динамика – показатель хорошей устойчивости. Обращает на себя внимание структура роста. Тульская область не просто наращивает объемы в традиционных отраслях – машиностроении, металлургии, химии, – а последовательно диверсифицирует экономику за счет автомобилестроения, композитных материалов и беспилотных авиационных систем. Это стратегически важный момент: регион работает на опережение, готовя себя к тем нишам, которые будут определять индустриальную повестку на горизонте ближайших лет. Особого внимания заслуживают преференциальные зоны – особая экономическая зона «Узловая», индустриальный парк, территории опережающего развития «Ефремов» и «Алексин». Именно там разворачиваются новые производства – от горохового протеина и лимонной кислоты до литиевых соединений для аккумуляторов и лопаток для газовых турбин. При этом больше 120 инвестиционных проектов на 600 млрд рублей – это конкретная программа, которую предстоит реализовывать в ближайшие годы. Миляев подчеркивал, что даже в сложных условиях 2025 года регион не просто справился с вызовами, но и вышел на второе место в ЦФО и десятое в стране по индексу промышленного производства.