Сон Сципиона

У чемпионата мира по футболу есть одно важное свойство: при всей национальной окраске он, как событие, довольно плохо помещается в идеологические коробки. Его можно окружить дипломатическими обидами, политическими оговорками и заранее объяснить зрителю, какие страны теперь «недружественные», а какие международные организации давно стали инструментом чужой воли. Но потом начинается матч, камера пролетает над стадионом, трибуны гудят, игроки выходят из тоннеля, звучат гимны, стартовый свисток — и идеологическая конструкция вдруг перестаёт быть герметичной. Россия на нынешнем чемпионате мира отсутствует. Большой футбольный сюжет проходит в этот раз без нас, и, казалось бы, это могло бы стать поводом для настоящего державного равнодушия — не наш праздник, не наша сцена. Но ведь никто всерьёз не отворачивается. Чемпионат показывают по федеральному телевидению, обсуждают, разбирают по группам, фаворитам, судьям, травмам и неожиданным героям. На прошлой неделе в московском телевизионном топ-10 сразу четыре позиции заняли матчи ЧМ, и это, пожалуй, говорит о происходящем честнее любых деклараций. Футбол вошёл в сетку не как ночная экзотика для фанатов, а как большая общая картинка, потеснившая новости, сериалы про ментов и привычную политическую педагогику. На экране играют США, Англия, Франция, Германия и другие представители того самого мира, который в политической риторике давно принято описывать как чужой и враждебный. Но, как оказалось, футбол не спрашивает, вписывается ли радость от гола в текущую внешнеполитическую линию. Повторять дежурную формулу о спорте вне политики здесь не стоит. Чемпионат мира политичен уже потому, что сборная превращает государство в видимое тело, собирая его в форму, гимн, флаг и толпу, где воображаемое сообщество на пару часов становится почти физическим, а болельщики приносят на трибуны старые счёты, национальные мифы и обиды. Хёйзинга не случайно видел в игре одну из первичных форм культуры. Именно поэтому российское внимание к турниру так показательно. Мы смотрим не нейтральное развлечение, а главный ритуал национального присутствия в мире, из которого Россию временно вынесли за дверь. Здесь прорывается не любовь к Западу и не капитуляция перед «англосаксонским глобализмом», а более старая неспособность России мыслить себя вне большой европейско-мировой сцены. Ей можно подсовывать декорации «глобального Юга», «суверенных цивилизаций» и альтернативных турниров духовно близких народов, но русский взгляд всё равно ищет не ведомственную копию мира, а сам мир со стадионами, камерами, европейской тактической рациональностью, южноамериканской нервностью, африканскими сенсациями и великими ветеранами, продолжающими спорить со строкой в паспорте. Государственное телевидение, показывая турнир без России, не отменяет официальную риторику, но как бы говорит — «не всё так однозначно». Машина, давно привыкшая к языку изоляции, приносит с американских стадионов совершенно несуверенную радость большого футбола. И тут очень кстати появляется рекламный Пирло, итальянский чемпион мира, который под почти народную мелодию сообщает отечественному зрителю, что «в каждый дом приходит чемпионат». Реклама, как часто бывает, оказывается честнее доктрины. Не изображая державную скорбь, не обещая альтернативный турнир правильных цивилизаций, она оставляет ночь, фаната, далёкую Америку, великого игрока и простое чувство, что большой футбол всё равно добрался до дома. Не участвуя, Россия продолжает смотреть на главное футбольное поле планеты. И пока Месси выходит со скамейки, кладёт штрафной Иордании и добавляет к своему последнему танцу ещё один рекорд, сорокалетний Возинья, оставшийся без клуба, держит на руках маленькое Кабо-Верде, а Парагвай выбивает Германию по пенальти, вся суверенная риторика на несколько минут уступает место простой мысли: чёрт возьми, как же хорошо, что чемпионат мира всё-таки существует.

Приглашаем в магистратуру! Дорогие друзья, у нас есть для некоторых из вас хорошие новости! Многие уже знают, что А.С. Быстров и Р.Ю. Белькович несколько месяцев как покинули факультет права НИУ ВШЭ по собственному желанию и уже год как не по собственному желанию не преподают на магистерской программе, которую когда-то помогали создавать. Оттуда, впрочем, ушли уже практически все, ради кого туда следовало когда-то идти. Вместе со сменой преподавательского состава меняется и профиль среднестатистического магистранта — сегодня туда идут преимущественно те, кому ничего и не нужно, кроме диплома. Поэтому всем, кто готовится поступать в магистратуру и хотел бы заниматься вопросами теоретической юриспруденции, философии права, истории политических учений и даже сравнительного правоведения, факультет права НИУ ВШЭ мы порекомендовать более не можем — разочаруетесь. Но есть и плюс! С этого сентября в РГГУ, куда мы дружно ушли, открывается новая магистерская программа, ориентированная на тех, кто желает заниматься юридической наукой. К составлению учебного плана отчасти приложили руки и мы, поэтому там будет много теории, философии и истории. Не все наши идеи удалось пока воплотить, не мы определяем весь преподавательский состав, да и речь идёт буквально про первый набор, так что как оно выйдет на практике нам и самим не терпится узнать. Но, во всяком случае, альтернативы в Москве этой программе пока нет. Поэтому мы приглашаем всех, кому не чужды вопросы теории права и политической философии, проходить вступительные испытания этим летом, чтобы уже осенью встретиться с нами в коридорах РГГУ!

🐄 От чего коровы с ума сходят? От британской демократии Неделю назад наши московские друзья собрались на лекции старшего научного сотрудника ЦРИ Андрея Быстрова, чтобы обсудить современный кризис либеральной демократии, о котором в последнее время говорят, кажется, уже и сами либеральные демократы. Почему правый поворот не исправил недостатков демократической политики, но вернулся на её исходные? Какую роль играют слова и их значение в ежедневной политической практике? И как под фанфары декларируемой всеобщей свободы происходит «релевиафанизация» государства? Отвечаем на эти вопросы и возвращаемся к нормальности политико-философского анализа вместе с Андреем Сергеевичем. 🔔 СтудВоля

Передатчики Как грибы после дождя за последние несколько лет отовсюду повыскакивали полчища самых разнообразных «традиционалистов». Имя им легион и у каждого есть своя индивидуальная стилистическая специфика – индивидуальная в том смысле, что традиционализм этот представляет собой только очередное проявление предельной атомизации современного русского общества. Помноженная на дикий капитализм (который в своей жестокости ничуть не перестал быть диким по сравнению с 90-ми, сменилась только оболочка взаимодействия эксплуататоров и эксплуатируемых) эта атомизация становится идеальной почвой для процветания самых разных оттенков реконструкторства. Традиционализм — лишь один из базовых поверхностно эстетических «наборов», по сути своей ничем не отличающийся от любого другого «кора» (core) массовой культуры. Пока девочки выбирают dark academia или pilates girl, мальчики цитируют Эволу или Генона. Прелесть в том, что ничего объяснить при помощи категорий такого традиционализма невозможно — любое суждение будет и неверифицируемо, и нефальсифицируемо. Вы можете до бесконечности жонглировать инициациями и манифестациями, потому что никакой конкретной практики или конкретного credo за этим не стоит. Достаточно заимствовать вокабуляр — в своё время точно так же был заимствован словарный запас французских постструктуралистов. Традиционалист на самом деле ни во что не верит и ничего конкретного (как традиционалист) не делает. А это и есть описание идеального индивида в современном обществе потребления. Не будем сейчас вдаваться в подробности того, как даже довольно унылого и тривиального модерниста Эволу можно сделать ещё более унылым и тривиальным, если рассказывать о нём в камуфляже военкора или в пиджаке депутата ГД. Это всё вопросы базовой интеллектуальной брезгливости, указывать на которые — всё равно что напоминать взрослым людям о том, что нужно мыть руки. Вот что действительно опасно, так это попытка втянуть во всю эту возню Христианство. Ладно бы юноши продолжали смотреть свои сладкие сны про абсолютную личность и всё прочее «духовное» и «кшатрийское», но «традиционалисты» именно в силу своего плохо скрываемого безразличия к существу вопроса сваливают в одну кучу всё то, что люди веками так тщательно разграничивали. Православие у них объявляется одной из равноправных традиций — вполне в духе европейских радикальных изменений XVII века Церковь и вера локализуются, релятивизируются, объявляются в конце концов вопросом частным (пусть даже частным на уровне конкретного государства). Мы все, якобы, должны понимать, что, мол, есть более глубокий уровень, на котором все «традиционные религии» противостоят чему-то неопределённо ужасному: Глобальному Западу, Сатанизму, Атлантизму и т.д. Что это означает на практике? Что православная Ортодоксия оказывается в лучшем случае вопросом того же самого эстетического выбора, который объединяет традиционалистов с модными и молодёжными православными, пытающимися сделать Церковь привлекательной для людей из кофеен. И для тех, и для других не существует безусловной предельной ценности Православия, которое не признаёт ничего более глубокого, чем Троица. Церковь и так уже очень многое терпит — Церковь, разумеется, «Единая, Святая, Соборная и Апостольская» — в том числе и в силу попустительства иерархов, не готовых занять самостоятельную позицию в мире, отшагнуть в сторону от пошлости современной власти. Но теперь на Церкви хотят паразитировать и снизу — безо всякого основания и уведомления, без благословения втягивая христианское человечество в мерзость ультраэкуменизма, а по большому счёту — атеизма, скрывающегося за звучным термином «традиционализм». У православных уже есть Традиция — это Предание и сложившиеся формы благочестия. Не надо сюда ничего примешивать и не надо делать вид, что можно исповедовать одновременно Христа и «равноправие религий». А кроме того, Христос принёс нам новое вино, которое совсем негоже разливать в общие для всех мехи.

🗣 Социальное государство: между заботой и зависимостью   17 июня в 19:00 приглашаем в «Библиотеку на Газетном» на дискуссию «Патернализм и социальное государство: конституционно-правовые и институциональные вопросы». ❓Каким образом социальная функция государства влияет на автономию личности, экономическую свободу, разделение властей и отношения между властью и человеком? Какие стимулы, зависимости и модели поведения формирует социальная политика? Эти вопросы разберём вместе с экспертами. Участники дискуссии: 😎 Иван Брикульский, к.ю.н., руководитель Центра конституционного правосудия; 😎 Андрей Быстров, к.ю.н., доцент кафедры истории и теории государства и права РГГУ, доцент кафедры теории государства и права им. Г.В. Мальцева РАНХиГС; 😎Дмитрий Алексеев, к.полит.н., научный сотрудник ИНИОН РАН, приглашенный доцент НИУ ВШЭ. Модератор — Ростислав Бевзенко, юрист-аналитик Центра доказательной экспертизы Института Гайдара.   Кстати, поводом для разговора станет книга Ивана Брикульского «Конституционные риски социального государства». Ждём вас: 🗓17 июня (ср), 19:00 📍«Библиотека на Газетном», Москва, Газетный переулок, д. 3-5, стр. 1, этаж 5   🔗 Вход свободный по регистрации. С собой возьмите паспорт. #Институт_Гайдара 🧐 Подписывайтесь на канал Института Гайдара | Читайте нас в Max

Новый поворот в споре об избирательной карте Алабамы может показаться очередной диковинкой американской юриспруденции. Верховный суд разрешил штату использовать на выборах 2026 года конфигурацию округов, при которой влияние чернокожих избирателей фактически ограничивается одним округом из семи. Если не знать американского контекста, всё это выглядит как унылая кадастровая тяжба, ведущаяся на языке конституционного права. Но именно в таких локальных сюжетах отчётливо видно, как современная демократия производит «народную волю» задолго до того, как народ приходит голосовать. Сама фабула проста. Чернокожие жители составляют примерно четверть населения штата. После долгой судебной борьбы на выборах 2024 года действовала карта, дававшая чернокожим избирателям реальный вес в двух округах. Новая конфигурация возвращает прежнюю арифметику: один округ из семи. Республиканцы получают более удобное электоральное поле, а вопрос народного представительства опять упирается в джерримендеринг — политическую геометрию власти. Иначе говоря, современная демократия начинается не в тот момент, когда гражданин приходит к урне. Она начинается гораздо раньше, когда кто-то в уютных кабинетах чертит линии и переставляет избирателей как фигурки на шахматной доске, заранее решая, какие голоса смогут стать политической силой, а какие простым канцелярским трюком будут лишены представительства. Кто бы мог подумать, что бюрократическая география — это точная и прикладная наука! Как замечал Боб Блэк, один из самых язвительных анархистских критиков демократии, достаточно перерисовать границы, чтобы большинство стало меньшинством, хотя ни один человек не изменил своего мнения. Поэтому алабамский спор важен не как американская юридическая причуда, а как увеличительное стекло, через которое хорошо видно слабое место современной демократической мифологии. Она говорит о народе так, будто он уже существует как готовое политическое целое и только ждёт дня голосования, чтобы выразить свою волю. Но до этого дня его успевают разрезать округами, связать партийными системами, отфильтровать регистрационными правилами и пересчитать по формулам, созданным задолго до самих выборов. Лишь после этих юридических махинаций появляется «народная воля», которую победитель затем предъявляет как естественный итог демократии. Античный опыт при всех оговорках ещё предполагал конституирующее участие граждан в политической жизни. Республиканская традиция унаследовала из него не поклонение народной воле, а более трезвую мысль: свобода требует формы, смешанного устройства и недоверия к любому началу, желающему стать безграничным. Современная массовая демократия не стала продолжением ни античного участия, ни этой республиканской идеи. Скорее наоборот. Большое государство, многомиллионное население, экономическое расслоение и превращение общества в совокупность занятых частной жизнью индивидов делали непосредственное участие почти невозможным, а на его месте возникла удобная фикция народа, выражающего свой послушный и контролируемый голос через электоральную машину. Народ, объявленный единственным источником власти, уже почти не собирался как самостоятельная гражданская сила, превратившись в электорат, распределяемый по округам, партиям и спискам. Поэтому карта избирательных округов оказывается не техническим приложением к демократии, а механизмом, конструирующим её реальное содержание. Чем меньше народ действует непосредственно, тем больше власть тех, для кого политика — это искусство правильно раскрасить контурные карты избирательных округов. Отсюда и республиканская линия критики. Дело не в том, что большинство побеждает, а в том, что победитель может заранее очертить пространство собственной победы. Республика требует, чтобы политическое большинство было связано формой, правом, обычаями и уважением к политическому целому, а не превращало очередной успех в лицензию на переписывание правил под следующий цикл. Об этом, среди прочего, я буду говорить 13 июня на лекции «Миф народного суверенитета: республиканская критика современной демократии». Приходите.

В поисках утраченного «для» Пару недель назад я выступал на одном крупном мероприятии, организованном юристами-практиками для юристов-практиков. Оказался я там, в общем-то, почти случайно — так уж совпало, что одна из дискуссионных площадок была посвящена проблеме налогообложения, и её модератору, одному из ведущих российских специалистов по фискальной части, разумеется, хотелось выйти за пределы узко-технических вопросов. Наша публичная беседа под заголовком «Вежливое ограбление» дала повод вновь напомнить себе и окружающим о том, что совсем недаром именно вопрос о налогах в своё время стал отправной точкой для Американской революции. No taxation without representation — Нет налогам без представительства — этот лозунг не следует понимать исключительно в узком смысле, как указание на проблему формальной непредставленности колонистов в английском парламенте. Нет, он, прежде всего, отражает ясное средневековое представление о том, что феномен налога тем и отличается от дани, от разбоя, что сопряжён с идеей общего дела. Налог не становится хищением только в том случае, если существует политика — та сфера, в которой людей о чём-то вообще всерьёз спрашивают, где люди всерьёз делают свой выбор и всерьёз могут сказать «Нет», в том числе и королю. И даже в первую очередь — королю. Для англичан парламент действительно был точкой сборки политики — в конце концов, они и сегодня, в отличие от европейцев, когда говорят о своём политическом порядке и суверенитете, помещают последний не в нацию, не в государство, а буквально в «Короля в парламенте» (King in Parliament). Не представленные в парламенте люди попросту выбрасывались за пределы политического, и колонисты, считавшие себя достойными наследниками достойных предков, не могли стерпеть такого унижения. В мире, где репрезентация становится всё более абстрактной категорией в силу хотя бы численных пропорций представляемых и представителей, с неизбежностью должен возникать вопрос о самой возможности налога, который был бы чем-то большим, чем плата за хотя бы некоторую степень «свободы от». Чтобы была возможна «свобода для», даже фискальная система должна быть «для» — когда граждане действительно могут влиять на перераспределение. Ведь ключевая проблема современных налогов заключается не столько в их размерах (то есть в том, что и в каком количестве изымается), сколько в отсутствии контроля со стороны населения за тратами. Поскольку гражданин предельно отчуждён, например, от бюджетного процесса, налог неизбежно превращается в форму насильственной экспроприации, при которой сохранённая за вами жизнь и свобода могут быть только «от». Если, тем более, львиная доля налогов — это налоги общенациональные, налоги федерального уровня, никакого реального переживания соучастия в общем деле у плательщика возникнуть и не может. Некоторое время назад в России был молчаливо заключён некий общественный договор, по которому гражданину обещали если не комфорт, то во всяком случае пространство, где его не мешают добывать, в обмен на самоустранение из политики. Но, как нетрудно заметить, в последнее время даже эта форма «согласия» начала растворяться в тумане войны. Когда свобода и жизнь не гарантированы уже даже в режиме «от», пора искать новое «для». И что-то мне подсказывает, что после стольких лет пустопорожней болтовни с экранов официальное «для» в виде робота в кокошнике уже никого не устроит, как теория «виртуального представительства» когда-то не устроила восставших колонистов.

Миф народного суверенитета: республиканская критика современной демократии Соскучились по старым добрым интеллектуальным дискуссиям об упадке либеральной демократии? У нас есть, что предложить — 13 июня в Москве старший научный сотрудник ЦРИ Андрей Быстров прочитает лекцию о республиканской критике «худшей из форм правления». Не упустите шанс наконец разобраться, почему демократия не так хороша, как о ней принято думать, почему всеобщие прямые выборы стали священной коровой политической мысли и что может стать настоящей альтернативой для мнимого народовластия. 📍 Москва, Арт-пространство Ё, Старопименовский переулок 8 📅 13 июня, 17:00 🎟 Регистрация (свободный донат от 200₽ на входе) 🔔 СтудВоля

Гран-при Звягинцева в Каннах не оставил равнодушной ни одну из экзальтированных сторон: ни турбопатриотов, ни прогрессивных либералов. Одни ругают режиссёра за художественную клюкву, а другие готовы видеть в нём нового Тарковского. Но это сравнение слишком удобно, потому что превращает современный фестивальный расчёт в высокую метафизику. У Звягинцева давно сложилась понятная грамматика, требующая мрачной, вязкой России, поданной так, чтобы западный зритель сразу узнал в ней уже готовый образ. Ведь международная система признания оценивает не столько качество произведения, сколько его политическую пригодность. Если Нобелевка стала частью нового морального театра, а «Оскар» всё чаще ценит правильный символический жест, странно ждать полной невинности от фестивального искусства. В массовом кино Елена Троянская должна оказаться чернокожей, а в фестивальном разговоре о России — появиться свой набор метафизической мути. Это не значит, что Звягинцев бездарен. Он умеет работать с ожиданием и превращать локальную историю в экспортную притчу, пусть местами несколько выхолощенную. Впрочем, даже такая стратегия не даёт полной индульгенции. Ещё до награды немецкая DW(нежелательная организация) уже смущалась самим фактом российского фильма в Каннах и задавалась вопросом, уместны ли овации картине о «грехах российской буржуазии» на фоне войны. Украинские пропагандисты вроде Гордона** раскритиковали даже антивоенную речь Звягинцева, увидев в ней «блеяние», «глупость» и «наивность». Каспаров** же пошёл ещё дальше, распознав вредительство, потому что единственно допустимой позицией у них теперь считается не мир, а безоговорочная поддержка ВСУ. Так можно сказать правильные слова и попасть в правильный фестивальный нерв, но происхождение всё равно останется уликой, а покаяние всегда окажется недостаточно громким. Но дело в конечном счёте не в Звягинцеве. Он играет по правилам той среды, которая его признаёт, и играет надо сказать умело. Интереснее другое: почему вся критика за «русофобию», «предательство» и «работу на западного зрителя» звучит из той среды, которая сама не способна предъявить убедительную альтернативу. Ведь денег, программ, фондов, форумов и начальственных речей более чем достаточно. С высоких трибун только и слышно, что пора наступать на культурном фронте, освобождать зрителя от голливудского гнёта, запрещать тлетворное западное кино и поддерживать картины о настоящих традиционных ценностях. И вот либеральный истеблишмент вроде бы выкорчевали, иноагентская мафия, если верить победным сводкам, разгромлена - бюджеты распределены, лозунги утверждены. Но где художественный ответ? Ругать Звягинцева за фестивальную клюкву не так трудно. Труднее предъявить фильм, который можно поставить рядом с ним без объяснительной записки о правильных ценностях. Что покажем вместо него? «Ёлки-15»? Очередное «Простоквашино»? Нового «Чебурашку»? Сарика Андреасяна? При всей цензуре и идеологическом давлении советская культурная машина умела мобилизовать ресурсы всерьёз. Тарковский получил приз за «Иваново детство» на Венецианском фестивале, а затем смог снять «Андрея Рублёва» — трудный, дорогой, странный и совершенно не рассчитанный на массовое одобрение фильм. Да, потом фильм годами лежал на полке, но культурное соперничество всё равно воспринималось как дело престижа, а не просто как повод освоить бюджет под правильные лозунги. Сегодня же оно всё чаще сводится к подстройке под ожидания: фестивального жюри, начальства или массовой инерции. Звягинцев тоже не свободен от этой логики, но в отличие от многих критиков остаётся крепким ремесленником, умеющим хотя бы довести расчёт до внятной формы. Поэтому лауреат раздражает не только фестивальной Россией для чужого взгляда, но и тем, что на его фоне особенно видно отсутствие собственного большого ответа. Патриотическая критика требует от него любви к Отечеству, но сама создаёт лишь её казённую декорацию. Она мечтает о великом национальном кино, а на выходе получает ведомственный отчёт, прочитанный с выражением актёрами. ** - внесен в перечень террористов и экстремистов

Фасад всем запомнится. На входе посетителя встретит инсталляция, имитирующая монументальный портал, несущий голову цвета хаки: огромный маскарон в каске представляет собой монументально-плакатную аллегорию русского солдата. Понятно, что авторам хотелось создать внеличностный и имперсональный характер воинства, но получилось то, что получилось — образ не всеобщий и универсальный, подобно закону у Канта, он зловеще отсутствующий. Плотно сжатый рот призывника, олицетворяющего русский императив, ритмически разбит ухмылкой в правом уголке губ, а выскобленные глазницы заполнены электрическим светом. Расцветка, декор и композиция в целом — нет, не показалось, — могли бы украсить павильон национал-социалистического государства на Всемирной выставке в 30-х годах. Кураторами выставки стали художница Светлана Чепрова и Антон Беликов, люди невероятно активные и сделавшие очень много для русского искусства, альтернативного пресловутому и скучному совриску биеннально-галерейного разлива. За последние 10 лет были основаны такие проекты как «После иконы» и «Русский стиль», благодаря которым чрезвычайно талантливые авторы стали видимыми (об одной из художниц я писала очень важный для меня текст). Тех, кому привиделась очевидная параллель, Беликов вписал в ряд либералов (читай "врагов России"), а статусом экспертности он наделил только комплиментарные отзывы. Тем не менее, гордыню пришлось поумерить и отвечать даже на «либеральный вой»: Антон Витальевич опубликовал пост, в котором разъясняет, что аванзал оформлен с отсылками на колорит новгородской иконы, московскую архитектуру от Кремля до сталинского ампира, монументальные портреты Вутечича и современную каску вооружённых сил РФ. От себя я бы добавила, что люди, погружённые в неофициальный контекст, распознают здесь дух НБП (запрещены в РФ; это могла бы быть акция нацболов, но времена уже не те). И всё-таки результат безоговорочно, буквально за долю секунды связывается на уровне коллективного бессознательного с нацистской эстетикой и ар-деко. В конце концов и художники 30-х годов, как они сами верили, опирались на искусство ослепительно безукоризненной в глазах европейцев Античности, имея в распоряжении собственные "референсы", но создали нечто принципиально новое, мало похожее на средиземноморскую пластику. Можно обращаться к краснофонным иконам, а собрать всё равно автомат Калашникова (или имя из лесенки в Твиттере). Это очень хорошая выставка, и это чудовищно неуместная инсталляция, и я пишу безо всякого злорадства. Отдельные ~интеллектуалы начали стыдливо что-то бормотать про неоднозначность и противоречивость, которые так важны в искусстве, и вообще, знаете, в современном мире живём, тут у нас всякие провокации, хеппенинги случаются. Чувство, что читаешь фейсбучный пост про акцию Толоконниковой и Верзилова (экстремисты, террористы в РФ и очень плохие люди на планете Земля), только в извинительной интонации. Господа этатисты, ну куда подевалась ваша консервативная спесь? И выставка, и проекты Беликова, и противоречия, и недопонимания, и война, и императивы — всё заслуживает всестороннего обсуждения, но его не будет. Всё скоро демонтируют и благополучно забудут. Поэтому такая экспозиция должна простоять минимум год и, желательно, в более дружелюбной атмосфере по отношению к гражданам (с т. зр. актуального законодательства). Я не знаю, как объяснить слепоту организаторов, добровольную или вынужденную. Может быть, Беликов в текущем моменте идеологизирован сильнее, чем русское искусство, и потому так разительна разница между фасадом и содержанием выставки. Ни среди нас, ни среди нашей аудитории нет ни грантовых либералов, ни диванных заукраинцев, воображаемый образ которых оказался так удобен для битья и нападок в любой неудобной ситуации. К тому же у членов ЦРИ у самих есть парочка Гинтовтов в личной коллекции, мы не ханжи и не боимся тоталитарной эстетики. Но кому по душе образ солдата, заявленного как денацификатора, но ухмыляющегося в пустоту и сливающегося со своим идеологическим врагом в постмодернистском режиме неразличимости?