Рембодлер

Интересная концепция — в Токио есть книжный магазин Morioka Shoten, который продает только одну книгу в неделю. Это по сути одна комната, в ней несколько экземпляров одного издания, иногда продажу совмещают с мини-выставкой, посвященной текущей книге — картины, видео-арт и другие проявления искусства. Выглядит невероятно стильно. Магазин расположен в районе Гинза, в здании Suzuki Building, признанном историческим памятником. Suzuki Building — яркий пример японского модерна конца 1920-х годов. После Великого землетрясения Канто в 1923 году (была разрушена половина города) Токио отстраивался и создавал прочные, функциональные и при этом эстетически выразительные здания. До того, как открыть Morioka Shoten, владелец управлял классическими книжными и букинистическими магазинами. У магазина есть слоган, который печатают на визитках, шоперах, футболках: «Morioka Shoten — одна комната с одной книгой».

Моральная экономика. От проституции до продажи органов: что говорят спорные сделки о работе рынков Читал не так давно книгу с таким названием (Moral economics: from prostitution to organ sales, what controversial transactions reveal about how markets work). Ее автор — лауреат Нобелевской премии по экономике Элвин Рот —пишет про рынки, которые вызывают моральное осуждение и которые не могут регулироваться только деньгами. Это секс-услуги, суррогатное материнство, наркотики, продажа органов, эвтаназия и так далее. Моральное отторжение — это социальное ограничение для рынков, которое нужно учитывать, вопрос в том — каким именно образом. Рот описывает «отталкивающие сделки». Это такая ситуация, когда все стороны сделки хотят в ней участвовать, но третьи лица считают, что им нельзя позволять это делать по моральным или религиозным причинам, даже если сделка не наносит им прямого измеримого вреда. Это не относится к отвращению, потому что это биологическая реакция, отторжение — социальная. Классический пример отталкивающей сделки — однополый брак. Неклассический — конина в Калифорнии. Продавать конину в качестве еды в этом штате — уголовное преступление, 60% жителей проголосовали против этого на референдуме в 1998 году. Само по себе поедание конины не обязательно вызывает отвращение, но одним людям не нравится, что другие считают конину подходящей едой. Запреты моральных рынков неэффективны, пишет Рот. Лучше настроить их, провести дизайн. Собственно, за это ему дали Нобеля: он вместе с коллегами предложил теорию стабильных распределений и практику дизайна рынков. А ее уже применили к рынку почек. Продажа органов запрещена во всем мире (кроме Ирана), многие готовы пожертвовать почку близкому, но некоторые биологические параметры (один из них — группа крови) могут не позволить этого сделать. Рот предложил цепочки обмена, например, когда две несовместимые пары меняются донорами, а также более длинные и сложные комбинации. В книге вообще многое объясняется на почках. Здесь много исторических исследований моральных рынков, есть интересные кейсы, как минимум одно описание незапланированного эксперимента. Депутаты случайно декриминализировали проституцию в американском штате Род-Айленд. Приняв поправку к закону, они непреднамеренно определили проституцию как оказание услуг на улице. Продажа секса в помещении неожиданно стала легальной. Заметили это только в 2003 году и пользовались до 2009. За это время значительно снизились случаи изнасилований, пишет Рот. Эксперименты — одно из решений, которое он предлагает. Нужно протестировать легализацию проституции и продажи легких наркотиков: провести пилоты, собрать данные и фидбэк, настроить правила, пишет Рот. Проституцию и наркотики пытаются запретить десятки лет, но на эти услуги существует неустранимый спрос, а запреты не работают. Рот вспоминает кантовский принцип моральной философии «должен» значит «можешь»: если мы считаем, что должны следовать какой-то моральной норме, то эта норма должна быть осуществимой. Но если десятилетия запретов не работают, то наш моральный долг — найти альтернативное решение. Рот предлагает взять на вооружение data driven подход. Это слабое место, которое признает сам Рот: рациональные аргументы и ставка на данные не работают в моральной сфере. Даже доказавший эффективность почечный обмен подвергается критике и запрещен в некоторых странах. Моральную ценность чего-либо крайне трудно объективно измерить, как например, оценить человеческое достоинство? Люди испытывают моральное отторжение не из-за недостатка данных: даже множество убедительных графиков не способны изменить их эмоции. Язык эффективности не всегда работает, да и не везде нужен. В этом смысле название книги можно читать как оксюморон: экономика учит сравнивать варианты, последствия и выгоду, мораль отказывается признавать сам выбор допустимым.

Читаю «Краткую историю этики» Аласдера Макинтайра. Макинтайр — один из крупнейших современных философов (умер в мае 2025 года). Центральный тезис книги в том, что моральные понятия не вневременны: они связаны с конкретными историческими формами социальной жизни и частично эту жизнь образуют. Например, Платон считал, что справедливость — точнее, самое близкое к ней греческое понятие — это такое положение дел, при котором каждый человек занят своим делом и выполняет возложенную на него функцию; несправедливость же возникает тогда, когда этот порядок нарушен. Сейчас это звучит, кхм, странно, но и форма общественного устройства другая. Макинтайра обвиняли в релятивизме, сам он его отвергал. По его мнению, каждая крупная философская школа или эпоха все-таки претендовала на обладание универсальной истины о природе морали. Книга ценна не столько доказательством главного тезиса, сколько собранной для этого доказательной базой: Макинтайр рассказывает всю историю моральной философии, начиная с Древней Греции. Это сборник лекций, увлекательный учебник — подойдет всем, кто уже подзабыл предмет или — чего уж там — никогда его не изучал. По этому поводу вспомнил одно исследование — попытку понять, делает ли этическое знание человека лучше. Люди, которые больше других разбираются в этике и много об этом размышляют, — профессора этики — насколько они морально ответственны в реальной жизни? Чтобы это выяснить, ученые Эрик Швицгебель и Джошуа Раст исследовали почти 600 профессоров: 198 этиков, 208 философов другой специализации и 167 преподавателей с других кафедр (физики, химии и пр.). Анализ проводили по восьми направлениям: голосование на выборах, благотворительность, вегетарианство, донорство, поддержание связи с родителями, отзывчивость на вопросы студентов и др. Ни по одному пункту этики не продемонстрировали более высоких стандартов поведения. Они чаще признавали некоторые действия аморальными — например, отказ от благотворительности, — но на практике вели себя так же, как их коллеги. Более того, самую высокую оценку по моральному поведению получили профессора с других кафедр: 4,5 из 7 возможных против 4,4 у этиков и 4,3 у других философов. Впрочем, исследователи считают эту разницу статистической погрешностью. Философское размышление может быть инертным, говорят исследователи: человек признает долг, но продолжает вести себя так же, как если бы он об этом не задумывался. Большинство людей стремятся быть морально посредственными, объясняет Эрик Швицгебель. Они хотят быть примерно такими же нравственно хорошими, как их сверстники: не особенно лучше, но и не особенно хуже. Они не хотят быть единственным честным человеком в классе мошенников. Кроме этого этики считают несправедливым требовать от них более высоких стандартов поведения только из-за их профессии. «Если вы хотите, чтобы я тоже был примером для подражания, вам следует платить мне больше», — ответил один из профессоров. Для чего же нам нужны моральные размышления, задается вопросом Швицгебель в одном из своих эссе. Возможно, не для самосовершенствования, а для того, чтобы точнее откалибровать свой уровень посредственности: «Я сижу на диване и отдыхаю, пока моя жена убирает посуду после ужина. Я знаю, что с моральной точки зрения было бы лучше помочь, чем продолжать отдыхать. Но насколько, собственно, плохо было бы с моей стороны не помочь? Очень плохо? Совсем чуть-чуть плохо? Не так уж плохо, но и не так хорошо, как хотелось бы, если бы я не ленился? Вот вопросы, которые не дают мне покоя. В большинстве случаев мы уже знаем, что такое хорошо. Чтобы понять это, не требуется особых усилий или навыков. Гораздо интереснее вопрос, насколько нам комфортно быть далекими от идеала».

Несколько месяцев назад прогнозировал в колонке для Reminder падение прикладного нон-фикшна из-за развития ИИ, а тут писатель Тим Феррис, который занимается созданием такого нон-фикшна, заявляет: это уже произошло. Продажи его книг в 2025 году упали на 46%, в 2026 динамика усиливается — уже минус 57%. До этого книги Ферриса продавались стабильно и спустя десять лет после выпуска. Впервые продажи упали (-5%) в 2022 году — в год запуска ChatGPT. Его литагент убежден, что причина именно в ИИ: «2025 год стал первым крупным падением, в 2026-м стало ещё хуже. Единственное реальное изменение за этот период — это скачок в развитии искусственного интеллекта». Тим Феррис — гуру селф-хелпа, на русском выходили его книги «Как работать по 4 часа в неделю», «Совершенное тело за 4 часа», «4-часовой шеф-повар». Книги Ферриса — это практические инструкции, как улучшить свою жизнь. Лучшим медиа для инструкций в 2019 году были книги, сейчас — чат-боты. ИИ, прочитавший тысячи книг, способен всего за 15 секунд составить персонализированный протокол с учетом вашего веса, расписания, травм и неприязни к творогу, пишет Феррис. Под угрозой весь контент, где основная ценность — передача инструкции: ролики, подкасты с советами, онлайн-курсы, рассылки, блоги. ИИ становится интерфейсом ко всему этому, исходный контент превращается в сырье, с которым пользователь не взаимодействует напрямую. Но Тим Феррис продолжает верить в силу книг. Он говорит, что секрет его методики в описании последовательности событий и ярких личных историях, которые убеждают людей менять привычки, чат-боты на такое не способны. В 2010 году он выпустил 608-страничную книгу о том, как получить супер-тело за 4 часа в неделю «The 4-Hour Body». Ее купили миллионы людей, но некоторые друзья писали Феррису такие сообщения: «Старик, я тебя люблю, но читать такой огромный текст нет времени. Отправь, пожалуйста, пару быстрых советов, как сбросить 20 фунтов» Стал ли кто-то из этих друзей ближе к супер-телу хоть на один шаг? Нет. Зато тысячи читателей книги сбросили более 100 фунтов, говорит Тим Феррис, вот, посмотрите сами, фотографии до и после. И Тим Феррис понял, что он хочет писать книги для 10 тысяч человек, а не снимать шортсы для 10 миллионов. Некоторые его ролики к подкастам набирали 50-100 млн просмотров или 50 тысяч лайков, отгадайте, пишет Феррис, как это отразилось на загрузке самих подкастов, где были все важные нюансы? Абсолютно никак. Происходит трансформация медиаполя, но место, где можно будет обстоятельно поразмышлять над интересной темой, останется. Оно станет меньше, но не исчезнет. Совет Тима Ферриса (а давать советы — его основная работа) такой: найдите свою заинтересованную аудиторию — удивляйте и радуйте ее. Гори оно все огнем, говорит Феррис, я буду верен длинному формату. https://tim.blog/2026/06/12/has-ai-already-killed-nonfiction/

Люди устают от мира, где все объяснено Это тезис из тренд-репорта The Unknown Unknowns 2026 компании Nextatlas. Компания ищет так называемые слабые сигналы — ранние культурные явления, которые еще не стали массовыми. Для этого она проводит семантический анализ, сравнивает новый сигнал с типичным языком категории. Замеряет динамику: если тема растет, ее считают важной. Все это делают нейросети. Компания также продает различные платформы для тренд-аналитики на базе ИИ. С подобным контент-маркетингом нужно быть осторожным: скачаешь отчет один раз, потом компания будет отправлять тебе письма и подписывать их «с уважением к Вам и Вашему бизнесу». Под яркой формулировкой в отчете могут быть собраны совсем разные явления. При всех «но», мне кажется, тезис про meaning fatigue довольно любопытен. Люди страдают от смысловой усталости — состояния, когда любой вопрос решается мгновенно, пишет Nextatlas. Гладкая коммуникация все больше становится товаром, поэтому внимание переключается на двусмысленность: нелинейные системы, загадочную эстетику, незавершенные нарративы. Люди скучают по усилию, которое они раньше тратили на поиск и раскрытие смысла. Поэтому они тянутся к поэтической эстетике, поп-сюрреализму, метафорическим высказываниям — тому, где есть пространство для интерпретации. В 2025 году люди стали чаще искать «poetic», «hidden meaning», «ambiguity». Сильнее всего потребность в неоднозначности проявляется у зумеров. Области, где этот тренд ярче заметен: искусство и дизайн, графика, архитектура. В документе есть еще несколько рыночных кейсов, но они кажутся не очень убедительными. Концепция, описанная в отчете, легко ложится на теорию расколдовывания мира. Последний этап был связан с распространением цифровых платформ и упором на большие данные — мир стал более прозрачным, но менее содержательным. Теперь новый этап расколдовывания — ИИ. Из мира пропадает аура, дистанция, загадка. Это вызывает культурное сопротивление.

Тем временем журналы «Рембодлер» доехали до всех магазинов, для удобства закреплю список: ▪️Москва: «Фаланстер», «Поляндрия Letters», «Primus Versus», «Пиотровский» ▪️Петербург: «Подписные издания», «Все свободны». ▪️Новосибирск: «Карта мира». ▪️Казань: Смена ▪️Екатеринбург (Верхняя Пышма): Книги и другие измерения   Появляются отзывы от книжного сообщества (читать их чертовски приятно):   Анастасия Шевченко: «И как будто напрашивается вопрос из зала, зачем сейчас бумажные журналы, да еще и с эссе. Но, например, вчерашний именинник Бродский говорил: «литература в конечном счете есть хроника того, как накапливаются неприятности и как человек противостоит им». А толстые литературные журналы — дайджест этой хроники, реальный артефакт этого виртуального противостояния». Екатерина Петрова: «Если говорить о новых литературных журналах, которые появились в последнее время, — не беру старые издания с длинной историей и своей спецификой, — то, на мой взгляд, «Рембодлер» пока выглядит самым интересным и самым достойным проектом. Круто. И очень рада, что этот номер у меня теперь есть».

Неожиданно попалась под руку книга про мам-инфлюенсеров (которых почему-то чаще называют «мамочками») и их детей — тема, про которую до этого момента я вообще ничего не знал. Книга называется «Like, Follow, Subscribe», написала ее журналистка Фортеса Латифи. Интересна она как минимум по двум причинам: она ярко показывает, как технологии и системы монетизации влияют на контент и нарративы — и как они же вытаскивают самых темных демонов из глубин человеческой души. Судя по книге, у мам-инфлюенсеров чудовищная репутация. Фортеcа Латифи не демонизирует их, а честно пытается разобраться, какая у них на деле жизнь: книга основана на сотнях интервью с детьми, родителями и экспертами. Но и у писательницы в какой-то момент сдают нервы. Первые мамы-блогеры были революционерками. Начало нулевых — они писали в своих блогах о том, о чем было принято молчать: послеродовая депрессия, ненависть к мужьям, о том, «что делать, когда ты начинаешь — чуть-чуть, только иногда — жалеть о том, что стала матерью». Это был способ интеллектуального существования во время декрета. Никто тогда не предполагал, что за это могут платить деньги. А потом пришел инстаграм (признан в РФ экстремистским): глубокие размышления оказались не нужны, людей привлекала эстетичная картинка. Появилась системная монетизация и спонсорские посты. Бежевые мамы стали бежевыми, потому что невозможно монетизировать «все это дерьмо», как говорит одна из героинь книги о ранних искренних блогах. Инстаграм-инфлюенсеры теперь могли зарабатывать сотни тысяч долларов, семья превратилась в бизнес-проект с наемными редакторами. Произошло радикальное смещение — в ранних блогах героинями контента были матери, в инстаграме больше лайков получали дети. Теперь они стали главными героями постов. Но чтобы получать большие деньги, дети должны вести себя как нужно. Латифи описывает систему эксплуатации детей, когда игры и реальные моменты из жизни реконструируются ради нужного кадра. Детей шантажируют и подкупают. Дети становятся активом, еще не родившись: мамы делают рекламные интеграции во время беременности. Также работал и ютьюб: родители поняли, что ролики могут приносить больше денег, чем обычная работа, и стали уходить из офисов, чтобы стать продюсерами своих детей. Латифи показывает, как меняется атмосфера в семье: когда ролики не набирают нужного количества лайков и просмотров, взрослые начинают злиться на родных. Детей могут травить в школе, потому что каждый может посмотреть ролики с их участием — как, например, их приучали к горшку в детстве. Пора сделать оговорку, что апелляция к страданиям детей — запрещенный во всем мире прием. Да и книга Фортеcы Латифи — не повод для моральной паники, она рассматривает проблему системно, это я сперва пересказываю жуткое. Так вот, пожалуй, самое страшное — это момент, когда мамочки поняли, что лучше всего заходят посты, где ребенок страдает. Это, например, может быть разбитый нос или сломанная рука. Блогеры объясняют это эффектом rubbernecking — непреодолимым желанием смотреть на автомобильную аварию. Так начинают появляться видео из больниц с названием «12-летнему ребенку нужна экстренная операция в полночь», в котором мама снимает приходящего в сознание сына после анестезии. Иногда родители используют кликбейт. Например, видео с плачущим ребенком «Наш первый питомец умер» набрало 34 миллиона просмотров. В этой семье была собака и все думали, что умерла она, потом оказалось, что ролик про золотую рыбку. Латифи пересказывает еще один видеоролик. У четырехлетнего мальчика приступ, ему тяжело дышать. Отец снимает, как у него синеют губы. Мать начинает паниковать и просит позвонить его по номеру 911. Да-да, говорит он и отходит чуть дальше, чтобы увеличить угол обзора — теперь в кадр попадает плачущая сестра. «Пожалуйста, звони в 911», — повторяет мать. Отец снимает на телефон, но вместо того, чтобы набрать неотложку, спрашивает на камеру у жены: «Где твой телефон?». «Звони в 911!», — в третий раз повторяет она. После этого видео, наконец, прерывается.

Прочитал историю популярной писательницы Исабель Альенде (продано более 80 млн книг). Двоюродный брат ее отца — бывший президент Чили Сальвадор Альенде. Его убили в 1973 году в результате военного переворота, к власти пришел Аугусто Пиночет. Исабель продолжала жить в стране, писать сатирические колонки для феминистского журнала и вести юмористическую программу на ТВ. Потом она начала укрывать политических беженцев в своем доме и даже помогать им перебираться через стены иностранных посольств. В 1975 году после угроз она сбежала в Венесуэлу и устроилась там администратором в школе. 8 января 1981 года ей позвонили и сказали, что её дедушка в Чили умирает. Она не могла вернуться, чтобы навестить его, поэтому начала писать ему длинное письмо, которое позже превратилось в ее первый бестселлер «Дом духов». Как ни странно, это история про творческий метод: с тех пор Исабель Альенде начинает писать свои книги именно 8 января. Не обязательно каждый год — в среднем на одну книгу уходит полтора года. У нее вышло порядка 30 книг. Сейчас ей 83 года, и она продолжает писать. У Альенде есть четкий ритуал: 7 января она убирает всё, что связано с предыдущей книгой, расставляет фотографии родных, кладет книгу Пабло Неруды под компьютер — вдруг вдохновение проникает в мир через осмос и сразу попадет в машину? С 8 января она изолируется. Работает в стерильно белом кабинете (+ подушка с принтом Антонио Бандераса) и не разрешает никому входить. Ритуал Альенде — классический механизм добровольного самоограничения (commitment device), пишет Дэвид Эпштейн. Виктор Гюго прятал штаны, чтобы у него не было соблазна переодеться и выйти на улицу во время работы. Эпштейн приводит такую статистику: в 2002 году офисный работник переключался между задачами каждые три минуты, в 2012 году — каждые 75 секунд, в 2022 году — каждые 45 секунд. Создать что-то глубокое и осмысленное при таком режиме почти нереально. Психолог Глория Марк называет это «постоянным, постоянным многозадачным сумасшествием».

Когда в этом году объявляли шорт-лист премии «Лицей», напротив одного из авторов вместо города стояло: «Зона СВО». Автор — Кирилл Минин; это псевдоним, фотографии тоже нет. Эта строка многих насторожила, появились предположения, что книга попала в шорт-лист методом Симоньян: теперь понятно кто победит. Поэтому от нее меньше всего ждешь текста, который с первых же страниц выглядит как злой и саркастичный репортаж изнутри армейского абсурда: бронежилеты выдают не всем, автомат на стрельбище не работает, вся учебка длится четыре часа, после чего людей отправляют на передовую. Там хаос: стрекочут дроны, бьют танки, никто ничего не понимает. Вместо объяснений прилетает мина — прямо в человека, и его разносит по листьям и траве. Чудом выживший Минин после мясорубки тащит труп сослуживца («мертвые тяжелее живых»), пьет ржавую воду из батареи, а потом получает приказ возвращаться туда, откуда они только что отступили. После будет описано еще много ужасающих деталей, ближе к концу книги героя пытает военная полиция. Книга Минина «Доброволец. Письма не о любви» вышла в редакции Прилепина «КПД» (издательство «АСТ») и вызвала скандал в лагере патриотической литературы. Ее обвиняли в том, что она антивоенная и деморализует дух солдат. По форме «Доброволец» — исповедальная окопная проза, восходящая скорее к Селину, чем к Ремарку. Мне не кажется эта книга антивоенной в публицистическом смысле — едва ли кто-то мыслит войну принципиально иначе. Да и подобные знания не конвертируются в политическую позицию. Но она и не провоенная, ее оптика — это взгляд сквозь стекла страха: война показана как беда, как физиологический ужас, она противоестественна для человека. Помимо художественного описания Минин регулярно проговаривает это вслух — никто не заслуживает войны. Обычно после этого ждешь каких-то «но», здесь их нет, они вынесены за скобки. Сложно считать эту книгу и независимым свидетельством — для этого у нее как минимум неподходящий заголовок. Минин — не наблюдатель, а доброволец — участник событий, который пытается объяснить себе свой выбор. Если попробовать отложить в сторону статус книги и автора и посмотреть на роман по-бартовски, то это очень неровный, но талантливый текст, ему не нужна никакая протекция. Вот герой мерзнет, лежа на палете, и мечтает обнять бывшую девушку, которая скоро выйдет замуж. В этой фантазии у нее температура — чтобы ему было теплее. Мне кажется, это сильный образ и таких здесь достаточно. Книга еще ждет своего психоаналитика — Минин тщательно воспроизводит десексуализированные отношения с девушками, он все время оказывается с ними пьяным, усталым или плачущим — и ищет в них не эротическую близость, а утешение, убежище. С самого начала у него путаются образы женщины и Родины, они смещаются и просвечивают друг через друга как в бреду (поэтому, например, финальный трюк с подменой писем уже не очень работает). Минин рассказывает классический сюжет: человек пытается справиться с внутренним расколом, помещая себя во внешний. Легче, понятно, не становится — один хаос не уравновешивает другой и его не объясняет. Читать военную прозу нелегко по многим причинам. Я вряд ли взялся бы за этот роман, не будь он обязательным заданием. Тем не менее, я считаю, что это один из сильнейших текстов этого сезона «Лицея». Здесь слишком много предельных состояний, которые описаны без нажима и заглавных букв: холод, страх, боль, отчаяние, тоска по человеческому, смерть. Показано все это с критически близкой почти невозможной дистанции, как поется в одной песне: лежи и смотри, как горлом идет любовь.

Довольно масштабно обновился проект «Слово Толстого», вчера был на презентации. Это «Социальная сеть Толстого»: там собраны люди, с которыми Толстой общался в разные периоды жизни. Что еще важнее — оцифрованы более 9000 фотографий писателя, изображения собраны из фондов музея, многие никогда не публиковались. Дневники, письма тоже оцифрованы, но они появились на сайте раньше в сервисе «Календарь»: можно нажать на конкретный день и узнать, что о нем писали Николай Гусев (секретарь), Душан Маковицкий (врач), Софья Андреевна в своих дневниках и Толстой — в своих (или письмах). Иногда их версии событий расходятся. «Социальная сеть» мне немного напомнила схемы в СПАРК Интерфаксе: журналисты знают, что этот сервис — трясина. Зайдешь на пять минут и очнешься через три часа — если позволят коллеги — изучающим выручку за третий квартал прошлого года компании «Вектор Гарант». Что, зачем — непонятно, все происходит, как в тумане. Здесь похожий эффект, но читать про людей интереснее.