Рембодлер

Интересная концепция — в Токио есть книжный магазин Morioka Shoten, который продает только одну книгу в неделю. Это по сути одна комната, в ней несколько экземпляров одного издания, иногда продажу совмещают с мини-выставкой, посвященной текущей книге — картины, видео-арт и другие проявления искусства. Выглядит невероятно стильно. Магазин расположен в районе Гинза, в здании Suzuki Building, признанном историческим памятником. Suzuki Building — яркий пример японского модерна конца 1920-х годов. После Великого землетрясения Канто в 1923 году (была разрушена половина города) Токио отстраивался и создавал прочные, функциональные и при этом эстетически выразительные здания. До того, как открыть Morioka Shoten, владелец управлял классическими книжными и букинистическими магазинами. У магазина есть слоган, который печатают на визитках, шоперах, футболках: «Morioka Shoten — одна комната с одной книгой».

Моральная экономика. От проституции до продажи органов: что говорят спорные сделки о работе рынков Читал не так давно книгу с таким названием (Moral economics: from prostitution to organ sales, what controversial transactions reveal about how markets work). Ее автор — лауреат Нобелевской премии по экономике Элвин Рот —пишет про рынки, которые вызывают моральное осуждение и которые не могут регулироваться только деньгами. Это секс-услуги, суррогатное материнство, наркотики, продажа органов, эвтаназия и так далее. Моральное отторжение — это социальное ограничение для рынков, которое нужно учитывать, вопрос в том — каким именно образом. Рот описывает «отталкивающие сделки». Это такая ситуация, когда все стороны сделки хотят в ней участвовать, но третьи лица считают, что им нельзя позволять это делать по моральным или религиозным причинам, даже если сделка не наносит им прямого измеримого вреда. Это не относится к отвращению, потому что это биологическая реакция, отторжение — социальная. Классический пример отталкивающей сделки — однополый брак. Неклассический — конина в Калифорнии. Продавать конину в качестве еды в этом штате — уголовное преступление, 60% жителей проголосовали против этого на референдуме в 1998 году. Само по себе поедание конины не обязательно вызывает отвращение, но одним людям не нравится, что другие считают конину подходящей едой. Запреты моральных рынков неэффективны, пишет Рот. Лучше настроить их, провести дизайн. Собственно, за это ему дали Нобеля: он вместе с коллегами предложил теорию стабильных распределений и практику дизайна рынков. А ее уже применили к рынку почек. Продажа органов запрещена во всем мире (кроме Ирана), многие готовы пожертвовать почку близкому, но некоторые биологические параметры (один из них — группа крови) могут не позволить этого сделать. Рот предложил цепочки обмена, например, когда две несовместимые пары меняются донорами, а также более длинные и сложные комбинации. В книге вообще многое объясняется на почках. Здесь много исторических исследований моральных рынков, есть интересные кейсы, как минимум одно описание незапланированного эксперимента. Депутаты случайно декриминализировали проституцию в американском штате Род-Айленд. Приняв поправку к закону, они непреднамеренно определили проституцию как оказание услуг на улице. Продажа секса в помещении неожиданно стала легальной. Заметили это только в 2003 году и пользовались до 2009. За это время значительно снизились случаи изнасилований, пишет Рот. Эксперименты — одно из решений, которое он предлагает. Нужно протестировать легализацию проституции и продажи легких наркотиков: провести пилоты, собрать данные и фидбэк, настроить правила, пишет Рот. Проституцию и наркотики пытаются запретить десятки лет, но на эти услуги существует неустранимый спрос, а запреты не работают. Рот вспоминает кантовский принцип моральной философии «должен» значит «можешь»: если мы считаем, что должны следовать какой-то моральной норме, то эта норма должна быть осуществимой. Но если десятилетия запретов не работают, то наш моральный долг — найти альтернативное решение. Рот предлагает взять на вооружение data driven подход. Это слабое место, которое признает сам Рот: рациональные аргументы и ставка на данные не работают в моральной сфере. Даже доказавший эффективность почечный обмен подвергается критике и запрещен в некоторых странах. Моральную ценность чего-либо крайне трудно объективно измерить, как например, оценить человеческое достоинство? Люди испытывают моральное отторжение не из-за недостатка данных: даже множество убедительных графиков не способны изменить их эмоции. Язык эффективности не всегда работает, да и не везде нужен. В этом смысле название книги можно читать как оксюморон: экономика учит сравнивать варианты, последствия и выгоду, мораль отказывается признавать сам выбор допустимым.

Читаю «Краткую историю этики» Аласдера Макинтайра. Макинтайр — один из крупнейших современных философов (умер в мае 2025 года). Центральный тезис книги в том, что моральные понятия не вневременны: они связаны с конкретными историческими формами социальной жизни и частично эту жизнь образуют. Например, Платон считал, что справедливость — точнее, самое близкое к ней греческое понятие — это такое положение дел, при котором каждый человек занят своим делом и выполняет возложенную на него функцию; несправедливость же возникает тогда, когда этот порядок нарушен. Сейчас это звучит, кхм, странно, но и форма общественного устройства другая. Макинтайра обвиняли в релятивизме, сам он его отвергал. По его мнению, каждая крупная философская школа или эпоха все-таки претендовала на обладание универсальной истины о природе морали. Книга ценна не столько доказательством главного тезиса, сколько собранной для этого доказательной базой: Макинтайр рассказывает всю историю моральной философии, начиная с Древней Греции. Это сборник лекций, увлекательный учебник — подойдет всем, кто уже подзабыл предмет или — чего уж там — никогда его не изучал. По этому поводу вспомнил одно исследование — попытку понять, делает ли этическое знание человека лучше. Люди, которые больше других разбираются в этике и много об этом размышляют, — профессора этики — насколько они морально ответственны в реальной жизни? Чтобы это выяснить, ученые Эрик Швицгебель и Джошуа Раст исследовали почти 600 профессоров: 198 этиков, 208 философов другой специализации и 167 преподавателей с других кафедр (физики, химии и пр.). Анализ проводили по восьми направлениям: голосование на выборах, благотворительность, вегетарианство, донорство, поддержание связи с родителями, отзывчивость на вопросы студентов и др. Ни по одному пункту этики не продемонстрировали более высоких стандартов поведения. Они чаще признавали некоторые действия аморальными — например, отказ от благотворительности, — но на практике вели себя так же, как их коллеги. Более того, самую высокую оценку по моральному поведению получили профессора с других кафедр: 4,5 из 7 возможных против 4,4 у этиков и 4,3 у других философов. Впрочем, исследователи считают эту разницу статистической погрешностью. Философское размышление может быть инертным, говорят исследователи: человек признает долг, но продолжает вести себя так же, как если бы он об этом не задумывался. Большинство людей стремятся быть морально посредственными, объясняет Эрик Швицгебель. Они хотят быть примерно такими же нравственно хорошими, как их сверстники: не особенно лучше, но и не особенно хуже. Они не хотят быть единственным честным человеком в классе мошенников. Кроме этого этики считают несправедливым требовать от них более высоких стандартов поведения только из-за их профессии. «Если вы хотите, чтобы я тоже был примером для подражания, вам следует платить мне больше», — ответил один из профессоров. Для чего же нам нужны моральные размышления, задается вопросом Швицгебель в одном из своих эссе. Возможно, не для самосовершенствования, а для того, чтобы точнее откалибровать свой уровень посредственности: «Я сижу на диване и отдыхаю, пока моя жена убирает посуду после ужина. Я знаю, что с моральной точки зрения было бы лучше помочь, чем продолжать отдыхать. Но насколько, собственно, плохо было бы с моей стороны не помочь? Очень плохо? Совсем чуть-чуть плохо? Не так уж плохо, но и не так хорошо, как хотелось бы, если бы я не ленился? Вот вопросы, которые не дают мне покоя. В большинстве случаев мы уже знаем, что такое хорошо. Чтобы понять это, не требуется особых усилий или навыков. Гораздо интереснее вопрос, насколько нам комфортно быть далекими от идеала».