Расцветы Красоты

Я так хочу расслушать немоту… Не ветер и не трепет перелеска — Но третий звук, который посреди… 　　　Он хочет раствориться на лету, 　　　Чужой всему, что явственно и веско, — 　　　И потому его не береди. Не говори! Молчанья не тревожь! Любовь – потом, а прежде – эти звуки. Мы эти звуки нежностью убьем… 　　　Бесплотная и сладостная дрожь 　　　Идет на смену застарелой муке 　　　И будоражит вечным забытьем. Откуда дрожь? От трепетной листвы? Иль может – от предчувствуемых песен? Что было лаской – пагубно во сне. 　　　Ты вновь со мною – и леса мертвы; 　　　Ты вновь со мной – и ветер бессловесен. 　　　И я с тобой – и мы наедине… (Fernando Pessoa) Пер. Геннадий Зельдович

Вчера почувствовал большую пользу из подавленного состояния духа, при котором не трогают вопросы религиозные и хочется не любить, а осуждать и ненавидеть. Хорошо заставить себя в таких состояниях сознавать их, бороться с ними, главное же, хорошо тем, что зная себя таким, понимаешь невменяемость других людей, когда они такие, и уже можешь не сердиться на них, a жалеть их. (Лев Толстой. Дневник / 18 декабря 1908) Иллюстрацияя: Петр Кулаков. Лев Толстой на лавочке под «деревом бедных», 1908 («Дерево бедных» — вяз, росший возле дома Толстого в Ясной Поляне. Под ним Льва Николаевича часто ожидали многочисленные просители, крестьяне, нищие, богомольцы.)

Всё, что исходит от тебя, парадоксальным образом вселяет в меня и вкус к жизни, и жажду смерти. Жить — чтобы любить тебя снова. Умереть — чтобы любить тебя вечно. (Gustave Thibon. Aux ailes de la lettre: Pensées inédites, 1932-1982)

Ещё ладья отчалить не успела, А мы уже торопимся на берег, Как будто бег окончился её, Оплакивать невнятность путешествий... А ветер, хохоча над нашим бегством, Чуть дальше к горизонту входит в силу И парусов уносит миражи Сквозь ужас бурь в неведомые страны. Нет! Мы не зря корабль снаряжали. Ещё трудом не сожжены ладони, И страсть сердец полна смолы и соли, И парус ожидает в нетерпеньи... (Иван Лимбах) Иллюстрация: Alfred Stieglitz. The Incoming Boat, 1894

Война может быть приблизительно понята, лагерь — нет. (Варлам Шаламов. Записные книжки 1954-1979 гг.) Иллюстрация: Эмиль Гатауллин. Сторожевая вышка в Днепровском лагере, 2014 (Днепровский — один из немногих сохранившихся лагерей Колымского ГУЛАГа. С 1941 по 1955 год здесь работал оловянный рудник, где трудились обычные заключенные, «особо опасные преступники» и бывшие советские военнопленные. Наряду с ними работало и множество репрессированных лиц, осужденных по политическим мотивам)

БАБУШКЕ Обниму тебя, чтобы чуять твое тело, покоем полное, близкое к смерти — такое прохладное, сухое, рядом с моим дыханьем. Слов не надо; будем вместе слушать ровное сердцебиенье, пока не настанет единственное, последнее переполнение жизнью. Оттуда, с берега темных озер, обернувшись, чтобы взять с собой еще света, иными, совсем голубыми глазами взгляни на меня обновленно. Ныне, к коленям твоим прижавшись, скрываясь в твое глубокое лоно, вровень делаюсь я смертному твоему весу, что исчезает. И не разделит нас с тобой земля, но для обеих темна и легка станет. 1 мая 1937 (Antonia Pozzi) Пер. Пётр Епифанов Иллюстрация: Valentin Zubiaurre. Аbuela y nieta vascas, 1920

Васильки, васильки, вы как иней с реки, а под вами лежат казаки. Локотком к локотку, позвонком к позвонку, с рыжей глиной во рту, штык к штыку. Мотыльки, мотыльки, вы из белой муки, а под вами лежат вайнахи. Лоскутком к лоскутку, черепком к черепку и клинки... и клинки... а во рту… Ход луны на восток, совершая бросок, упирается светом в Моздок, где в разлитый кагор, смотрит юноша с гор, собирая раз-би-тый фар-фор. (Александр Креков)

У меня нет ружья, и я не буду охотиться. Во-первых, потому, что это запрещено правилами заповедника. Во-вторых, я не хочу уничтожать тех, чьим гостем являюсь. Это грубо и нечестно. Никому не понравится вторжение агрессивных чужаков. Мне лично не мешает то, что рядом со мной живут столь грациозные и благородные существа, которые во многом превосходят нас. С грустью думаю о судьбе норок. Родиться в лесу, выжить в суровую зиму, попасть в капкан и стать шубой на плечах какой-нибудь тетки, чья вероятная продолжительность жизни в тайге не превысила бы и трех минут. Как бы то ни было, женщины, одетые в меха, не обладают и сотой долей красоты этих животных, убиваемых ради наживы. (Sylvain Tesson. Dans les forêts de Sibérie)

Между Киркенесом и Бари, от Байоны до Волги, пыль и пот, дождь, снег и кровь. Пыль, руины, развалины, развалины и руины. Пыль и могилы, могилы, могилы, могилы - так прошли годы юности от Байоны до Волги, между Киркенесом и Бари. Между Киркенесом и Бари, от Байоны до Волги, мы превратились в молчаливых, уставших и нищих. Последние хорошие носки из дома, последнее фото далёкой любимой, всё плесневеет где-то в грязи. Наши идеалы тоже валяются где-то, пустые как расстеленные гильзы, непригодные, как разорванные носки, где-то на одной из множества улиц от Байоны до Волги, между Киркенесом и Бари. Между Киркенесом и Бари, от Байоны до Волги мы растеряли весь свой багаж. И только кое-что на удалось приобрести: на войне мы узнали, что легко могли бы понять друг друга от Байоны до Волги, от Киркенеса до Бари. (Gerhard Fritsch) Пер. Наталия Бакши

Заранее решено, что человек не гений. Кроме того, он естественный мерзавец. В итоге этих двух «уверенностей» получился чиновник и решение везде завести чиновничество. (Василий Розанов. Апокалипсис нашего времени)