PS Lab - Лаборатория публичной социологии

ПЫЛАЮЩИЙ МИР: ВВЕДЕНИЕ В ПРОБЛЕМУ ИЗМЕНЕНИЯ КЛИМАТА НАСТОЯЩИЙ МАТЕРИАЛ (ИНФОРМАЦИЯ) ПРОИЗВЕДЕН, РАСПРОСТРАНЕН И (ИЛИ) НАПРАВЛЕН ИНОСТРАННЫМ АГЕНТОМ ЛАБОРАТОРИЯ ПУБЛИЧНОЙ СОЦИОЛОГИИ ИЛИ КАСАЕТСЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ ИНОСТРАННОГО АГЕНТА ЛАБОРАТОРИЯ ПУБЛИЧНОЙ СОЦИОЛОГИИ 18+ Изменение климата – ключевая тема для социальных наук. У него есть своя экономика, связанная со стоимостью зеленого перехода и перспективами зеленого капитализма (т.е. реализации климатических решений при сохранении мотива капиталистической прибыли). У этой проблемы также есть своя политика: национальная и международная, связанная с лоббизмом нефтегазовых ТНК и геополитическими конфликтами. Наконец, изменение климата – предмет изучения социологов, анализирующих общественные настроения и коллективную готовность действовать. Обзор и введение в тему подготовлены Ильей Матвеевым для образовательного проекта «Сноска» на сайте «Сигма». 13 мая Генассамблея ООН проголосовала за резолюцию, согласно которой государства обязаны бороться с изменением климата. Теперь эта борьба – не только политический выбор каждой конкретной страны, но и международно-правовое обязательство, неисполнение которого может повлечь за собой юридические последствия. Резолюцию уже называют «исторической» и она принята подавляющим большинством в 141 голос. Тем не менее, восемь стран проголосовали против. Среди них крупные экспортеры нефти: Саудовская Аравия, Россия и Иран… а также США и Израиль. Голосование в ООН отражает новые климатические и анти-климатические альянсы. США никогда не были абсолютно последовательными сторонниками зеленого перехода, но при Трампе стали его последовательными противниками. В итоге привычная картина геополитических блоков: евроатлантический союз против Китая и России, – расходится с новой климатической политикой. США вместе с Россией и Ираном (с которым до недавнего времени вели войну!) голосуют в ООН против климатической повестки, тогда как Евросоюз и Китай единым фронтом лоббируют климатические решения. Изменение климата – самый сложный и масштабный вызов из всех, что когда-либо стояли перед человечеством. Его эффект ощутим уже сейчас и будет неизбежно нарастать, но без резкого сокращения выбросов парниковых газов реализуются худшие сценарии с сотнями миллионов голодных, климатических беженцев, пострадавших от болезней и т.д. Этого мрачного будущего все еще можно избежать. Человечество не бессильно перед проблемой изменения климата и уже проделало огромную работу. Прогнозы по повышению температуры за последние десять лет улучшились, мир электрифицируется, а возобновляемые источники энергии вводятся в строй рекордными темпами. Тем не менее, у зеленого перехода все еще есть могущественные противники и безопасное будущее для планеты отнюдь не гарантировано. «Пылающий мир» Ильи Матвеева – первый вводный текст на русском языке, сочетающий в себе выводы из самых разных отраслей социальных наук. Рекомендуем к прочтению!👌

НИ ЗАЙКИ, НИ ЛУЖАЙКИ: ДЕПОПУЛЯЦИЯ В РОССИИ НАСТОЯЩИЙ МАТЕРИАЛ (ИНФОРМАЦИЯ) ПРОИЗВЕДЕН, РАСПРОСТРАНЕН И (ИЛИ) НАПРАВЛЕН ИНОСТРАННЫМ АГЕНТОМ ЛАБОРАТОРИЯ ПУБЛИЧНОЙ СОЦИОЛОГИИ ИЛИ КАСАЕТСЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ ИНОСТРАННОГО АГЕНТА ЛАБОРАТОРИЯ ПУБЛИЧНОЙ СОЦИОЛОГИИ 18+ Не секрет, что войны – не лучшие помощники демографического роста. Поэтому неудивительно, что сейчас Россия вошла в новый виток демографического кризиса: страна почти вернулась к минимуму 1999 года по числу рождений. Однако винить в этом стоит не только войну. Как показывает демограф и эксперт NEST Centre Салават Абылкаликов в новом тексте для «После» (признано иностранным агентом), есть еще два фактора, которые, могут сделать демографический кризис 2020х годов опаснее кризиса 1990х. Первый фактор связан с длинными демографическими волнами. Сейчас Россия вновь находится в негативной фазе: малочисленные группы – дети 1990х – одновременно входят в репродуктивный и трудоспособный возраст. Меньше родителей – меньше родившихся – меньше трудоспособного населения – и больше нагрузка на социальную сферу из-за сужения налоговой базы и потенциала роста производительности труда. Со временем, как показывает Абылкаликов, эта тенденция будет только усиливаться: если сейчас женщин репродуктивного возраста в России уже около 34 млн (против 39 млн в начале 2000х), то к 2046 году останется лишь 27 млн. В 1990х и позже процессы естественной убыли населения компенсировались в первую очередь за счет миграции. Сначала это были мигранты из разных союзных республик, десятилетием позже – в основном из Центральной Азии. Война нарушила этот отлаженный механизм. Она, с одной стороны, ослабила экономическую привлекательность России для мигрантов, а с другой, усилила репрессивные меры по отношению к ним. После теракта в «Крокус Сити Холле» весной 2024 года резко активизировались массовые рейды и административная жестокость по отношению к мигрантам. Государство официально закрепило этот курс в новой «Концепции государственной миграционной политики Российской Федерации на 2026–2030 годы», утвержденной в октябре 2025 года. В заявлениях представителей Совета Безопасности прямо говорится, что новая рамка исключает восприятие миграции как инструмента решения демографических задач. Наконец, война. Война увеличивает смертность напрямую и косвенно: через ухудшение доступа к медицине, стресс, бытовое насилие, преступность и общее обесценивание человеческой жизни. Кроме этого, война привела к крупнейшей за два десятилетия «утечке мозгов»: к середине 2024 года страну покинули около 650 тыс. россиян, в основном молодых и образованных. Государственная политика могла бы смягчить последствия этих трех факторов, например, увеличив бюджетную поддержку семей с детьми. Однако сейчас государство все больше обращается к более дешевым методам пропаганды и законодательным ограничениям (например, абортов). Таким образом, сегодня Россия одновременно теряет людей, стареет и сужает собственные возможности для демографического и экономического воспроизводства. Посему прогнозы Салавата Абылкаликова печальны: по долгосрочным последствиям нынешний кризис рискует оказаться сопоставим с демографическими катастрофами первой половины XX века. Больше аналитических текстов на ТГ-канале «После»

НОВЫЙ ЭПИЗОД НАШЕГО ПОДКАСТА: КАК РОССИЯНЕ ОЦЕНИВАЮТ ВОЙНУ, КОГДА ТА ПРИХОДИТ К НИМ НА ПОРОГ?   НАСТОЯЩИЙ МАТЕРИАЛ (ИНФОРМАЦИЯ) ПРОИЗВЕДЕН, РАСПРОСТРАНЕН И (ИЛИ) НАПРАВЛЕН ИНОСТРАННЫМ АГЕНТОМ ЛАБОРАТОРИЯ ПУБЛИЧНОЙ СОЦИОЛОГИИ ИЛИ КАСАЕТСЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ ИНОСТРАННОГО АГЕНТА ЛАБОРАТОРИЯ ПУБЛИЧНОЙ СОЦИОЛОГИИ 18+   Мы продолжаем выпускать новые эпизоды первого сезона нашего подкаста «Война и мы». Сегодня подобрались к одному из, пожалуй, самых интригующих вопросов сезона: меняется ли что-то в оценках войны и власти россиян, когда эта самая война приходит к ним на порог? Итак, глава 5: Взгляд на войну и на власть.   Страдая от войны и наблюдая страдания других, люди могли бы, например, по-настоящему возненавидеть противника и сплотиться вокруг «своих». Или, наоборот, разозлиться на чиновников и государство, допустивших подобное, и начать относиться к ним более критично. Что же произошло в реальности? Спойлер: ни того, ни другого.   В этом эпизоде мы рассказываем о том, в каких ситуациях и как куряне оправдывали действия российских властей, а в каких —критиковали. Но больше всего мы будем говорить о том, как и, главное, почему они отстранялись от оценок и интерпретаций войны.   Вставляйте наушники в уши и погружайтесь в размышления о войне россиян, для которых далекая война «вдруг» стала близкой. Дополнительная ссылка: Ютуб. Полный аудиофайл также можно найти в первом комментарии 👇🏻

ЗАМЕТКИ ИЗ РОССИИ: НЕПОДВИЖНАЯ МОСКВА НАСТОЯЩИЙ МАТЕРИАЛ (ИНФОРМАЦИЯ) ПРОИЗВЕДЕН, РАСПРОСТРАНЕН И (ИЛИ) НАПРАВЛЕН ИНОСТРАННЫМ АГЕНТОМ ЛАБОРАТОРИЯ ПУБЛИЧНОЙ СОЦИОЛОГИИ ИЛИ КАСАЕТСЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ ИНОСТРАННОГО АГЕНТА ЛАБОРАТОРИЯ ПУБЛИЧНОЙ СОЦИОЛОГИИ 18+ В ответ на наш первый пост в жанре заметок многие из вас сказали, что с удовольствием бы читали что-то подобное. А значит, мы продолжаем публиковать наблюдения наших исследователей из России. *** Москва этой весной какая-то нарядная, даже парадная (особенно центр ночью из окна автомобиля), но как будто очищенная от любого движения исторического времени. Кажется, что городская жизнь, в которой больше нет политических событий, пробуждающих коллективные надежды на перемены, застыла и свелась к сугубо частному существованию. Город словно расслаивается на два измерения: с одной стороны — лишенная дыхания истории и политики повседневная жизнь горожан, с другой — вечная, омертвелая история памятников, многовековых зданий, архитектурных комплексов. Уже сложно себе даже представить, что когда-то в центре собирались массовые митинги, в кафе и книжных проходили острые политические дискуссии, а на улицах и в скверах велась агитация локальных активистов и кандидатов в муниципальные депутаты. Такое ощущение, что пока часть элит, погруженная в работу по противодействию санкциям, переориентации внешней торговли, написанию новых учебников переживает (пускай и вынужденно) свой исторический момент геополитической борьбы, сама страна от истории дистанцировалась. Несмотря на ощущение, что история как будто остановилась, в городском пространстве полно отсылок к разным историческим периодам, но в основном — к советскому. Уличные музыканты вместо песен Цоя почему-то поют советские песни и гимны; в городе проходят экскурсии по мотивам советских популярных кинофильмов; на каждом углу — «советские» рюмочные. Они начали открываться уже давно, но теперь их стало очень много. Они словно детализируют ушедшую эпоху через отсылки к конкретным персонажам, периодам и сюжетам советской истории и повседневности. Вот рюмочная, где посетитель должен почувствовать себя как на советском курорте; а вот другая, названная в честь какого-нибудь советского писателя, для людей с претензией на культурность. Как показывают наши исследования, идеи госпропаганды не слишком популярны в народе. Может быть, функция исторических отсылок — заполнить идейный вакуум единственной эмоционально убедительной символикой? При этом новый бум советской символики также лишен исторического смысла. «Сувенирный», потребительский характер этих символов скорее уводит от сложных вопросов истории СССР и ее связи с текущим моментом. Кстати, на YouTube-видео из зоны боевых действий часто можно заметить красные флаги на танках и другую советско-фронтовую символику. Интересно, на фронте тоже идеологический вакуум автоматически заполняется советскими образами? Будет ли в России какой-то новый виток ностальгии по «реальному социализму»? Ощущение от исторически обездвиженной Москвы дополняется чувством легкого темпорального безумия. И речь идет не об историческом времени, а о времени на часах. Идем с другом по центру, я говорю, что Москва кажется не только ухоженной, но и хорошо, эффективно функционирующей. Друг, чтобы возразить, просто обращает мое внимание на часы. Все городские часы (те, которые со стрелками) показывают время от балды. То же самое со временем на электронных табло остановок общественного транспорта. Вообще многие электронные табло смешно показывают какие-то иероглифы или сообщения вроде «интернет скоро будет восстановлен». Скоро ли? Два этих ощущения, исторической обездвиженности и неразберихи со временем усиливают друг друга и вместе создают ощущение темпоральной аномалии, подсказывающее мне, что Москва (и вся Россия) должна рано или поздно вернуться в историю. Эти наблюдения касаются публичных пространств города. Внутри же люди и сообщества живут гораздо более насыщенной и подвижной жизнью. Об этой жизни читайте наши исследования.

ПОЧЕМУ МНОГИЕ РОССИЙСКИЕ ПОЛИТИЧЕСКИЕ МИГРАНТЫ БОЛЬШЕ НЕ ЗАНИМАЮТСЯ АКТИВИЗМОМ?   НАСТОЯЩИЙ МАТЕРИАЛ (ИНФОРМАЦИЯ) ПРОИЗВЕДЕН, РАСПРОСТРАНЕН И (ИЛИ) НАПРАВЛЕН ИНОСТРАННЫМ АГЕНТОМ ЛАБОРАТОРИЯ ПУБЛИЧНОЙ СОЦИОЛОГИИ ИЛИ КАСАЕТСЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ ИНОСТРАННОГО АГЕНТА ЛАБОРАТОРИЯ ПУБЛИЧНОЙ СОЦИОЛОГИИ 18+   Уже несколько лет мы занимаемся исследованиями российского общества во время войны. Пока мы разбираемся чем и как живут россияне внутри страны, наши коллеги изучают тех, кто покинул Россию после начала так называемой «спецоперации». Про одно такое — самое свежее! — исследование мы и расскажем вам сегодня.   Маргарита Завадская и Михаил Турченко опубликовали статью «Когда транснациональный активизм не работает» (When transnational activism fails) в престижном журнале Post-Soviet Affairs. Они заинтересовались известной среди исследователей миграции тенденцией: многие политически активные мигранты из авторитарных государств, попав в более демократические общества, перестают заниматься активизмом и политической деятельностью. То же самое наблюдается и в среде изучаемых ими россиян. Так почему же политически активные российские граждане не продолжают свою оппозиционную деятельность «в изгнании», находясь в более демократических странах, в условиях, которые кажутся более благоприятными для активизма и политической борьбы?   Проведя 413 глубинных интервью с российскими мигрантами военного времени, которые теперь проживают в 30 странах мира, Завадская и Турченко обнаружили следующее.   Каждый третий такой мигрант испытывал эмоциональное выгорание и разочарование в политическом активизме, при этом сталкиваясь с практическими сложностями жизни в другой стране. Исследователи назвали путь таких людей «уходом из активизма ради выживания» (survival-driven disengagement). Практические проблемы в условиях миграции — поиск жилья и работы в другой стране, правовой статус, уход за детьми — сами по себе не отодвигали политическую активность мигрантов на второй план. Важную роль играли эмоциональное истощение (от активистской деятельности в России), ощущение неэффективности политического участия в изгнании и длительное состояние неопределенности, в условиях которых людям приходилось решать бытовые проблемы. В результате когда-то политически активные российские мигранты начинали перераспределять свои ограниченные ресурсы от активизма к выживанию и самообеспечению.   Интересно, что страх и тревога из-за риска транснациональных репрессий со стороны российского государства чаще приводили мигрантов не к полному уходу из политики, а скорее к сокращению своей активности. При этом каждый шестой мигрант, переставший вовлекаться в политику, переживал, что любая форма активизма заграницей может быть неуместной с точки зрения этичности и эффективности. Исследователи назвали их путь «нормативным уходом из активизма» (normative disengagement). Такие люди ощущали себя «гостями» в принявших их странах и, следовательно, не чувствовали, что имеют право на политическое действие. Они скептически смотрели на многие протесты своей диаспоры — мол, такие протесты не смогут повлиять на российские власти, ими нужно заниматься, будучи в России, а не заграницей.   Наконец, политическую активность некоторых россиян «в изгнании» парализовало чувство стыда, вины или коллективной ответственности за войну, которую развязала их родная страна. Другие же, сталкиваясь со стигматизацией россиян во время войны, уходили из активизма, чтобы не привлекать к себе внимания.

НОВЫЙ ЭПИЗОД НАШЕГО ПОДКАСТА: ВСПЛЕСК ВОЛОНТЕРСТВА В КУРСКОЙ ОБЛАСТИ НАСТОЯЩИЙ МАТЕРИАЛ (ИНФОРМАЦИЯ) ПРОИЗВЕДЕН, РАСПРОСТРАНЕН И (ИЛИ) НАПРАВЛЕН ИНОСТРАННЫМ АГЕНТОМ ЛАБОРАТОРИЯ ПУБЛИЧНОЙ СОЦИОЛОГИИ ИЛИ КАСАЕТСЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ ИНОСТРАННОГО АГЕНТА ЛАБОРАТОРИЯ ПУБЛИЧНОЙ СОЦИОЛОГИИ 18+ Тема гражданского общества в России стала особенно волновать многих исследователей после 2022 года. Репрессии в стране ужесточаются, протестов становится меньше, но исчезает ли гражданское общество как таковое? За прошедшие годы многочисленные исследования уже ответили на этот вопрос: нет. Оно меняется, становится менее открыто политизированным, но не пропадает. Однако большинство доступных исследований все-таки посвящены так называемому «либеральному», «прогрессивному» гражданскому обществу — группам, куда попадают в основном нелояльные режиму активисты. Мы же в PS Lab интересуемся и другой, «нелиберальной» его стороной, например, самоорганизованными группами, помогающими российскому фронту. Еще один «непонятный» вид гражданского общества в России — инициативы, направленные на помощь беженцам в приграничных регионах. Это группы волонтеров, но не всегда добровольных, потому что туда приходят как люди «с улицы», так и работники госструктур по разнарядке сверху. Они часто зависят от местных администраций, но одновременно выживают благодаря инициативности их участников. Их волонтеры недовольны «обязаловкой» — и движимы искренним желанием помочь пострадавшим. Среди них есть почти оппозиционеры, но и сторонники режима, и просто далекие от политики, но в целом лояльные власти люди. Именно этому феномену посвящен новый выпуск нашего подкаста «Война и мы» про жизнь россиян в приграничной Курской области. Что представляют собой волонтерские организации помощи беженцам в регионе? Как они работают? Кто в них участвует? И почему многие куряне не доверяют им и предпочитают помогать беженцам самостоятельно? Исследователи и интересующие гражданским обществом — не пропустите! Хотя мы, конечно, записывали эпизод так, чтобы он был интересен далеко не только исследователям :) Вставляйте наушники в уши и погружайтесь в жизнь волонтеров из курского приграничья. Дополнительная ссылка: Ютуб. Полный аудиофайл также можно найти в первом комментарии 👇🏻

ЛЕТНЯЯ ШКОЛА В БЕЛГРАДЕ: ПРИТЯГАТЕЛЬНЫЙ АВТОРИТАРИЗМ НАСТОЯЩИЙ МАТЕРИАЛ (ИНФОРМАЦИЯ) ПРОИЗВЕДЕН, РАСПРОСТРАНЕН И (ИЛИ) НАПРАВЛЕН ИНОСТРАННЫМ АГЕНТОМ ЛАБОРАТОРИЯ ПУБЛИЧНОЙ СОЦИОЛОГИИ ИЛИ КАСАЕТСЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ ИНОСТРАННОГО АГЕНТА ЛАБОРАТОРИЯ ПУБЛИЧНОЙ СОЦИОЛОГИИ 18+ Где можно встретиться с некоторыми из нас? Например, на открытых лекциях, летних и зимних школах. 17–21 мая в Белграде пройдет почти-летняя школа, которую проводят наши коллеги (в том числе, один из участников PS Lab). Школа посвящена анализу современного авторитаризма — не только как системы политического насилия, но и как формы политического порядка, способной нравится людям. Организаторы предлагают обсудить, что именно делает авторитарные режимы притягательными для людей сегодня. Это одно из важных для нас самих направлений исследований — поэтому с готовностью делимся этим анонсом. В программе — лекции, воркшопы и работа над собственными мини-проектами. Участие бесплатное, с покрытием дороги и проживания. Организаторы уточняют, что особенно ждут участников из Черногории и Франции. Для участия надо заполнить эту анкету, а опен колл публикуем в первом комментарии. P.S. Организаторы продлили дедлайн до 28 апреля!

ДВЕ «СПЕЦОПЕРАЦИИ» В КУРСКОЙ ОБЛАСТИ ИЛИ КАК ГОСУДАРСТВО МЕШАЕТ РОЖАТЬ ДЕТЕЙ НАСТОЯЩИЙ МАТЕРИАЛ (ИНФОРМАЦИЯ) ПРОИЗВЕДЕН, РАСПРОСТРАНЕН И (ИЛИ) НАПРАВЛЕН ИНОСТРАННЫМ АГЕНТОМ ЛАБОРАТОРИЯ ПУБЛИЧНОЙ СОЦИОЛОГИИ ИЛИ КАСАЕТСЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ ИНОСТРАННОГО АГЕНТА ЛАБОРАТОРИЯ ПУБЛИЧНОЙ СОЦИОЛОГИИ 18+ Пока мы публикуем новые эпизоды нашего подкаста о войне в Курской области, наши коллеги из проекта «После» выпускают аналитические материалы про регион. Вместе мы не даем вам забыть, что не только Украина, но и несколько российских областей живут в состоянии войны. В одном из материалов «После» остроумно замечает, что на территории Курской области уже несколько лет идут две «спецоперации» — военная и репродуктивная. Действительно, именно тут, как и в некоторых других регионах, государство тестирует антиабортные и прочие меры (которые потом распространяются на всю Россию), направленные на повышение рождаемости. В этом есть своя логика: где еще активно повышать рождаемость, если не там, где умирает больше всего людей, в том числе мирных жителей? Но вот ведь какая ирония: на поверку оказывается, что государство своими действиями создает условия, заставляющие женщин, которые хотели бы иметь детей, отказываться от их рождения. «После» записали анонимные монологи трех женщин из Курской области. Тридцатилетняя Ангелина забеременела прямо перед войной, и вместе с партнером они решили оставить ребенка. Однако война внесла свои коррективы: партнер Ангелины начал пить, обзывать ее украинских родственников «хохлами», однажды изнасиловал ее и в конце концов ушел воевать. Ангелина сделала аборт, чтобы ничто больше не связывало ее с неадекватным бывшим. Тридцатитрехлетняя Валерия, в отличие от Ангелины, мечтала завести ребенка — но одновременно не могла себе этого представить в текущих условиях. Работая на производстве, она получала всего лишь 30 000 рублей, из которых руководство регулярно требовало скидываться на нужды «наших мальчиков». Она заботилась о больной матери. Во двор ее дома несколько раз «прилетало». Валерия понимала, что не сможет гарантировать ребенку безопасность и не имеет права приводить в такие условия нового человека. Двадцатидевятилетняя Ирина и ее муж всегда хотели иметь детей. Со старшей школы (именно тогда завязались их отношения) они уверенно шли к этой цели: развивали свой бизнес, накопили денег, успели чуть-чуть пожить «для себя». Но начавшаяся война все поменяла: бизнес попал под удар и накопления ушли на безуспешные попытки его спасти. Ирина и ее муж постоянно слышали сигналы тревоги и опасались прилетов. А еще они наблюдали, как соседские дети кричат и плачут во время воздушных атак. Какой ребенок в этих условиях? Вот так одна «спецоперация» государства подрывает другую. Больше аналитических материалов про современную Россию (и не только) — в ТГ-канале «После».

ЗАМЕТКИ ИЗ РОССИИ: ПОЕЗД НА ФРОНТ НАСТОЯЩИЙ МАТЕРИАЛ (ИНФОРМАЦИЯ) ПРОИЗВЕДЕН, РАСПРОСТРАНЕН И (ИЛИ) НАПРАВЛЕН ИНОСТРАННЫМ АГЕНТОМ ЛАБОРАТОРИЯ ПУБЛИЧНОЙ СОЦИОЛОГИИ ИЛИ КАСАЕТСЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ ИНОСТРАННОГО АГЕНТА ЛАБОРАТОРИЯ ПУБЛИЧНОЙ СОЦИОЛОГИИ 18+ Сегодня мы экспериментируем: публикуем не аналитический текст, а заметку одной из наших исследовательниц о ее поездке на междугороднем поезде и случайной беседе с одним из попутчиков. *** Ехала в поезде Санкт-Петербург – Белгород в плацкартном вагоне. Мой путь лежал из Санкт-Петербурга в Москву. Проводница проверила билеты и предупредила, что разбудит за час до моей станции. Я тут же выяснила, что сосед с нижней полки, мужчина лет пятидесяти, едет до конечной. Я взяла себе чай и заговорила с ним. Он сказал, что едет домой в Белгород. Я спросила, как там, в Белгороде, ему живется. Страшно, наверное. Он ответил, что бывает, что прилетает, но как-то, мол, привыкли. Я посетовала, что жалко людей – столько уже погибло за последние годы. На что он признался, что собирается, вернувшись домой, подписать контракт и пойти на СВО. Я с недоумением спросила: «зачем вам это?». Он: «понимаете, любимая женщина от меня ушла вместе с ребенком, ничего меня не радует, для чего жить не понимаю, а так хоть там ребятам помогу». Я честно проговорила, что не одобряю такое намерение, потому что на войне придется убивать людей. «Как потом с этим жить будете?», говорю. На что он отреагировал в духе: ну, как другие живут, делать-то все равно нечего. Я допила чай, пожелала ему еще раз хорошенько подумать, действительно ли он готов убивать других и не стоит ли ему найти более созидательное занятие, и полезла к себе на верхнюю полку спать. Заснула не сразу – разговор не давал мне покоя. Мой собеседник собирался подписывать контракт и, кажется, делал это не из-за денег или убеждений, а просто потому, что потерял смысл жизни. Такой самый обычный немолодой мужчина из Белгорода, ничем не примечательный. А сколько еще таких как он? Я вспомнила эпизод из «Доктора Живаго» о том, как уходил на Первую мировую войну Павел Антипов: «Так что же в таком случае делать? Освободить Лару и Катеньку от этой подделки? Это даже важнее, чем освободиться самому. Да, но как? Развестись? Утопиться? – Фу, какая гадость, – возмутился он. – Ведь я никогда не пойду на это. Тогда зачем называть эти эффектные мерзости хотя бы в мыслях? Он посмотрел на звезды, словно спрашивая у них совета. <…> Выбрасывая в небо клубы желтого, огнем пронизанного дыма, шел мимо переезда на запад воинский поезд, как они без счету проходили тут днем и ночью начиная с прошлого года. Павел Павлович улыбнулся, встал с лодки и пошел спать. Желаемый выход нашелся». Павел Антипов, как и мой попутчик, собирался уйти на войну для того, чтобы сбежать от необходимости делать выбор в обычной, гражданской жизни. Можно развестись, можно утопиться, а можно последовать за воинским поездом. Можно попытаться найти работу или стать хорошим отцом для своих детей, а можно записаться на СВО. Часто именно участие в насилии оказывается легитимной альтернативой другим формам утверждения собственной маскулинности и последним прибежищем для тех, кому они по разным причинам оказываются недоступны. Утром, когда я выходила, сосед на нижней полке еще спал. Не знаю, удалось ли мне посеять в нем сомнения. Хочется думать, что да. ****** Хотелось бы услышать ваши мнения по поводу такого жанра: стоит ли нам публиковать больше подобного рода заметок – или вы все-таки ждете от нас аналитики? :) Пишите в комментарии👇🏻

НОВЫЙ ЭПИЗОД НАШЕГО ПОДКАСТА ПРО ЭТНОГРАФИЮ ВОЙНЫ В КУРСКОЙ ОБЛАСТИ: БЕЖЕНЦЫ НАСТОЯЩИЙ МАТЕРИАЛ (ИНФОРМАЦИЯ) ПРОИЗВЕДЕН, РАСПРОСТРАНЕН И (ИЛИ) НАПРАВЛЕН ИНОСТРАННЫМ АГЕНТОМ ЛАБОРАТОРИЯ ПУБЛИЧНОЙ СОЦИОЛОГИИ ИЛИ КАСАЕТСЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ ИНОСТРАННОГО АГЕНТА ЛАБОРАТОРИЯ ПУБЛИЧНОЙ СОЦИОЛОГИИ 18+ Медленно, но верно мы продолжаем записывать для вас аудиоверсию нашего исследования восприятия и переживания войны россиянами, которых война коснулась напрямую. Чтобы собрать данные для этого исследования, в 2024 году наши этнографки поехали в Курскую область, часть которой была взята под контроль силами ВСУ. Спустя почти год мы выпустили аналитический отчет на основе собранных ими данных. А сейчас — создаем на его основе подкаст, точнее, первый сезон подкаста «Война и мы» (позже в нем обязательно появятся и другие сезоны!). А что же сегодня? Сегодня мы публикуем третью главу этого исследования. Эта глава — с коротким, но говорящим названием — «Беженцы». Те, кто все еще следят за новостями, могли что-то слышать о недавних протестах выходцев из курского приграничья (описанных, например, здесь или здесь). Это люди, к которым Кремль не любит привлекать внимания: граждане России, оказавшиеся в зоне боевых действий, потерявшие свои дома и уже полтора года находящиеся в непонятном статусе «переселенцев». Десятки тысяч таких людей все еще живут в Курской области и, реже, других регионах России. Именно их опыту посвящен новый эпизод нашего подкаста. Почему они называют себя то «беженцами», то «переселенцами»? Почему они так стремятся вернуться назад, чтобы «выкопать картошку», и сетуют на оставленный дома холодильник или драповое пальто? Как принимают их не пострадавшие от войны напрямую сообщества Курска и других населенных пунктов области? Готовы ли они помогать друг другу или даже объединяться для коллективного действия? Наши исследовательницы провели два месяца в регионе, волонтерили в центрах гуманитарной помощи, наблюдали и разговаривали с сотнями беженцев и курян. Собранные ими полевые данные стали основой нашего аналитического отчета, а теперь — и нового эпизода нашего подкаста. Вставляйте наушники в уши и погружайтесь в жизнь беженцев из курского приграничья — тех, о ком наше государство пытается заставить вас забыть. Дополнительные ссылки: Ютуб и Soundcloud. Полный аудиофайл также можно найти в первом комментарии👇🏻