Игорь Ларин. Записки изнутри

Есть забота, от которой хочется рвануть в обратную сторону. Возбуждение — история не про секс. Чаще всего не про секс. Это живое движение к контакту. Подойти, сказать, коснуться, узнать, захотеть. Если такое движение однажды остановили — оно никуда не исчезает. И энергии, которой некуда идти, меняют имя. Она становится тревогой. Жить с тревогой у которой нет объяснения-нельзя. Она невыносима тем, что адреса у неё нет. Как вы понимаете, психика всегда его находит. И имена у этих адресов, чаще всего, человеческие. С этого момента «я люблю тебя» означает «мне нечем дышать, и я дышу только через тебя» «Я забочусь» означает «я разряжаю на тебе то, что не смог прожить сам». Большой флаг любви прячет, сомкнутые, на горле, руки. Настоящая близость нас расширяет. В ней мы становимся больше, свободнее, отдельнее. Ее подмена — ужимает. Чем свободнее ты, тем крепче рука спрятанная под флагом. Потому что твоя отдельность поднимает тревогу. И самый важный поворот, не наружу. Он всегда внутрь. Не «дай мне», а «позволь дать тебе» Новая роскошь — любить, ничего не требуя назад. Отпустить другого на свободу — и не потерять при этом ни грамма себя. Это умеет только тот, чьё возбуждение завершено в нём самом. Обнаружено, направлено по адресу и прожито. Тот кому другой нужен не как выход — а как чудо.

Есть усталость, которую не объяснишь простыми словами. Да и сложными, не очень. Усталость от скорости жизни и скорости, с которой ты обрабатываешь реальность. Ты видишь на три хода вперёд — и поэтому большинство разговоров заканчиваются раньше, чем собеседник успел начать. Это не высокомерие. Это одиночество мысли. Одиночество определённого устройства ума. Где-то жизнь потеряла кислород и стала очень компетентной. Странная проблема, которая не имеет своего названия. Всё работает именно так, как ты строил. Люди вокруг думают, что ты на вершине. Но ты знаешь, что там — ветрено и пусто. Радость — это не эмоция. Это ясный сигнал, что ты живёшь, а не контролируешь жизнь. Когда этот сигнал гаснет — ни деньги, ни власть, ни новый рынок не включат его обратно. Когда человек достиг равновесия и вдруг обнаружил, что оно холодное. Нет ощущения страдания. Нет переживания кризиса. Нет апатии. Просто — отсутствие удивления и впечатленности. Это не депрессия. Это философская проблема. Я уверен, что у неё нет терапевтического протокола — потому что терапия возвращает к норме, а ты и так выше нормы. Кьеркегор называл это «болезнью смерти» — не физической, а экзистенциальной. Когда человек может всё, но не может ответить на вопрос «зачем». Не потому что ответа нет. А потому что тот, кто мог бы его услышать — привык слушать только себя. Я работаю именно в этом месте. Не с тем, что сломалось. С тем, что работает слишком хорошо — и поэтому больше не удивляет. Я не возвращаю людей к себе прежним. Это было бы деградацией. Тот, кем ты был десять лет назад, не выдержал бы того, что ты построил. Назад дороги нет — и не должно быть. Я ищу вместе с тобой следующий слой реальности — тот, который не открывается в одиночку. При всём твоём уме и всех ресурсах. Тот кто победил всех чудовищ — остаётся в пустом поле с мечом, который некуда вложить. И мне очень интересен этот человек в пустом поле. Это не терапия в привычном смысле. Это контакт между двумя людьми, один из которых двадцать лет учился находить точку, где твоя архитектура, почему-то, перестала пропускать свет.

Глубина жизни не живёт на скорости. И она всегда требует паузы. Остановки. Того неудобного момента, когда ты уже не листаешь — а чувствуешь. Самое важное начинается там, где заканчивается белый шум вокруг. К большому сожалению, сегодня, и тексты, и рилсы, и подкасты превратились в этот самый белый шум. Даже самые прекрасные. Мы стали потребителями контента. Есть возможность прочитать или послушать, но нет времени, чтобы остановиться и ассимилировать. Мы вошли во время где возможность взять паузу, замедлиться, услышать и почувствовать стало роскошью. В прямом смысле. Роскошь качественного контакта начинается там, где между людьми возникает то, чего не было ни в одном по отдельности. Не твоё, не моё, не его— а то, что рождается в промежутке. В этом «между» человек впервые видит себя — не в зеркале, а в чужом внимательном взгляде, который не оценивает и не спасает, а просто остаётся рядом и не отводит глаз. Мне сильно стало не хватать этого. Не в кабинете — там всё в порядке. Здесь, в этой ленте, в этом потоке. Во взаимодействии с вами. Здесь нет виноватых или неумелых. Здесь есть темпоритм жизни, который требует соответствия. Но хочется другой плотности. Другого ритма. Другого контакта. И я думаю, что не только мне, друзья. Этого, сейчас, почти негде взять. Не потому что люди плохи, а потому что для такого нужна особая плотность присутствия — и время, и тишина, и тот, кто готов остаться в сложном чуть дольше, чем привычно. Я долго думал, где и как это возможно. И решил сделать отдельное место. Скоро расскажу подробнее. Пока просто оставлю здесь это слово. Между

Большая часть украинского бизнеса построена не на мечте. А на психической компенсации. И, по сути, этот мой текст не про предпринимателей. Он про людей, которые выстроили себя вокруг функции. До большой войны много успешных и именитых бизнесменов в Украине, пробовали тем или иным образом донести формулу успеха обществу и начинающим этот путь. На мой взгляд, получалось не очень. Говорить за достижения и успех важно и нужно. Во всём. Особенно в бизнесе. Но говорить исключительно об успехе и скрывать теневые стороны своего движения к точке У, это мягко говоря, говорить не правду и формировать ложный вектор. У себя и идущих следом. И западная культура и особенно наша родная, никогда не предлагали и не предлагают модели жизни после прихода к успеху. Тысяча историй о том, как подняться. Ноль — о том, как это делать экологично и что делать, чтобы не сдохнуть, когда к этому уже пришел. Ноль. В этом месте приходит печальное предположение-по настоящему счастливых людей, в средне-большом бизнесе в Украине нет. А если мы рассматриваем бизнес (а мы не можем не рассматривать его так, особенно в это тяжелое время), как основу и векторообразующий фактор формирования процветающего общества, картинка становится ещё печальнее. Достижения и финансовый успех — самая дорогая и самая социально одобряемая анестезия на рынке человеческих избеганий. Когда анастезия перестаёт действовать — человек впервые начинает замечать и чувствовать то, от чего бегал всю жизнь. Себя. Предыдущий этап длился 20-30 лет и заполнял собой всё поле жизни. Когда он закончился, поле оказалось пустым. Не потому что человек пуст — а потому что он никогда не практиковал проживание себя вне своей борьбы. Внимание и признание получено, «любовь» тоже, а человек остаётся один на один с вопросом, на который у него никогда не было ответа: кто я, когда мне не нужно бороться? Среди людей, достигших финансовой свободы до 45 лет, уровень депрессии, со всеми вытекающими, втрое выше популяционной нормы. Идентичность финансово успешного предпринимателя, практически всегда, формируется вопреки. «Я тот/та в кого не верил отец/мать» «Я тот кто постоянно заслуживал» «Я тот кого не замечали важные для меня люди» Две метапотребности из который человек двигался, жил и чем питал психику- это безопасность и признание. Они сформировались. Он заработал больше, чем сможет переварить. И внезапное осознавание того, что «радость жизни» не входят в оптовый пакет вместе с достижениями и деньгами, вгоняют в жесточайшую фрустрацию. Когда человек достигает определенного уровня обратная связь от среды перестаёт быть для него калибрующей. И человек теряет зеркала. Ему перестают говорить правду — по разным причинам. Чаще всего это страх. Винникотт описывал это как потерю «достаточно хорошей среды» — во взрослом варианте. Ребёнку обязательно нужна мать, которая иногда фрустрирует. Взрослому необходимо окружение, которое иногда сопротивляется. Без сопротивления self человека раздувается, теряет границы и в итоге — теряет ощущение себя. С точки зрения гештальта — фигура завершена, а новая не возникла. Контакт завершён, но вместо удовлетворения — пустота и тревога. Из фона выходит то, что красиво пряталось за ширмой достижений всё это время-внутренние дефициты. Если твоё «я» стояло на «докажу», «добьюсь», «заставлю считаться» — успех выбьет подпорки и конструкция рухнет. Но если до успеха был контакт с собой или ты этот контакт строил параллельно с деловым движением — с тем, что нравится, что ненавидишь, от чего дрожат руки и захлебываешься от нежности — успех ничего не разрушит. Он ляжет сверху, как одежда, которую можно снять и остаться собой. Он ляжет на супер благодатную и благодарную почву. И прорастет тобой. Трансформация в этой точке — это не «починить». Зачастую, это про впервые построить. Впервые ответить на вопрос «кто я» без ссылки на свои достижения. И эта работа, в кабинете, самая сложная — потому что у человека напротив меня всё хорошо. Он сам так говорит. Он в это верит. И весь мир с ним соглашается.

Она ввела его за руку. Руку не выпускала. Держала в своей, гладила и долго говорила о том, что знает, как им надо жить. Вдвоём, когда их девочки уже начали выстраивать свою. Планов и желания у неё было громадьё. У неё. Он весь час с детским интересом просмотрел в моё большое окно. Там резвились голуби. Так и ушли. Она с четкой уверенностью, что нужно им обоим, а он, похоже, с явным не пониманием чего хочется ему самому. Забудь про идею, что ты можешь изменить своего партнёра. Не сможешь. Меняйся сам. Не жди когда партнёр будет меняться. Не будет. Меняйся сам. Когда ты начнёшь перемены, твой партнёр сделает всё, что бы попытаться вернуть тебя в общую яму. Под свой замок страха. Не оборачивайся. Спасайся и меняйся. Когда твой партнёр увидит твои реальные изменения он, возможно, проснётся. И скажет: “Хочу с тобой!” Не факт. Но реальный шанс существует. Поддержи, но не меняй направления. Догонит. Если захочет. Меняйся сам. Настоящие и довольно быстрые изменения в паре начнутся только тогда, когда усилия к изменениям будете делать вы оба. Иначе иди и меняйся сам. Кстати, количество времени которое вы провели до этого вместе, здесь не играет никакой роли. К сожалению. Или к счастью. МЕНЯЙСЯ САМ.

/начала поста выше/ К тому что мы называем красками жизни, удовлетворенностью, качественным признанием и счастьем, мы приходим исключительно из чувственных состояний. Исключительно. Так устроена психика К тридцати, ты вдруг начнёшь замечать серые зоны и дискомфорт который они тебе создают. «К тридцати» это если сильно повезёт. Многие уходят так ничего о себе и не узнав. Уходят уверенными что знают. У нас у всех есть рядом люди которые на вопрос какой ты мужчина, какая ты женщина, начинают рассказывать про успешный бизнес, карьеру или родительство. И злятся, когда мы поправляем что это не про мужчину или женщину, а про функцию. Злятся потому, что качественных и экологичных знаний в этом месте нет. Ширина карманов и высота карьерных и властных институций, никогда не подменят это отсутствие знаний, эту пустоту. Вот и пихаем туда-алкоголь, еду, спорт, детей, бизнес. Не работает. Критически важно начать замечать процессы внутри себя. Вот внутри поднимается — злость, слёзы, протест — и тут же, на полпути, голос. Не твой. Мамин. Папин. Чей-то. «Не плачь.» «Ты же мужчина.» «Какая же ты девочка.» Это он. Чужой. В эту секунду, он гасит твой импульс. Пауза, между чувством и его остановкой, — единственное место, где ты ещё живой. Остановись там. Не делай ничего. Спроси: а я что чувствую? Не «что положено». Не «как правильно». Что чувствую сейчас я? Сначала будет пусто. Потом страшно. Потом — впервые за много лет — горячо. Это и есть начало. Дальше — кто-то идёт в терапию, кто-то остаётся один, кто-то срывается и возвращается. Это уже вторично. Важно одно — услышать в себе однажды чужой голос и не послушаться. Не пойти за ним. Один раз. Потом ещё. Чужое не уходит сразу. Оно отступает. А на месте, где оно стояло, — медленно, но верно — начинает прорастать твоё.

ЧУЖОЕ ВНУТРИ НАС. А помните ли вы «Чужого» Ридли Скотта? Невероятная по тем временам по зрелищности, динамике и беспросветности история. Личинка монстра попадает внутрь человека, через несколько часов после заражения, она преобразовавшись в монстра, вырывается из груди человека, убивая его. Знал ли Скотт, что по сути, красиво и метафорично, описывает работу психологического механизма, под названием интроект? Думаю, да. Во всяком случае я хочу верить в силу художника. Итак, чужое в каждом из нас. Безжалостный, убийственный, не очевидный и отнюдь не быстрый зверь. Только без спецэффектов. Без крови, без груди, без прорыва наружу. Чужой остаётся внутри. Говорит твоим голосом. Думает за тебя. И ты уверен, что это — ты. У него есть имя. ИНТРОЕКТ. Слово красивое, загадочное и, в некотором роде, тоже фантастическое, согласитесь? В гештальттерапии так зовётся один из способов прерывания человеком контакта. Один из самых довлеющих над нами бессознательных фокусов. Интроект-привнесённое извне, чаще не верное, мнение значимого для меня человека, которое я не в состоянии сепарировать от своего собственного и экологично его ассимилировать в себе. Это мнение обо мне или внешней среде, которое я, именно по причинам выше, рано или поздно, начинаю считать своим собственным. Это знания. Порой нужные, чаще опасные и смертельные. Это чужой опыт и чужой фокус зрения. Которые я делаю своими. Фокус незаметно меняющий дыхание, осанку и в итоге жизнь. Незаметно, как радиация. Самые первые, самые опасные и самые сложнообнаружаемые интроекты-детские. Превнесенные в наш детский внутренний мир, миром значимых для нас взрослых. На фундаменте из этих стереотипов мы строим всю дальнейшую жизнь. На них базируются наши знания о себе. То есть, в подавляющем большинстве случаев, сегодня, наши знания о себе ничего общего с нами настоящими не имеют. Как это происходит в обычной бытовой жизни? Ну, например. Маленькому пацану, разбившему коленку и рыдающему в голос, папа и мама, не умеющие справляться со своими чувствами, говорят о том, что настоящие мужчины умеют справляться со своими чувствами. Не плачут, мужчины, не чувствуют. Из опыта своего говорят мама и папа. Лучшего желают. Но этот опыт, так себе. Что получается? Правильно. Мальчик научается останавливать только что родившийся чувственный импульс. И вырастает, твёрдо уверенным в том, что мужчина и чувства, это понятия разновекторные. Со всеми вытекающими. Или мама, опять же мальчишке, разозлившемуся и отстаивающему свои границы перед зарвавшейся соседской Светкой, отчитывая его за стыдный с ее, маминой, точки зрения поступок и опираясь на свой, мягко говоря, неудачный опыт со своими мужчинами, говорит, что мужчины женщин всегда уважают, с ними никогда не конфликтуют и никогда не обижают. Ключевые слова триггеры, для ребёнка, здесь "всегда" и "никогда". Ребёнок не понимает, почему он не может отстоять себя и свое. Но в этот момент, ему маминым голосом, говорит вселенная. И он опять останавливает себя. Чувство остановлено. Повзрослев и замечая зарождение в контакте с кем то этого чувственного импульса, человек его подавляет. Или вытесняет. Или, в принципе не отслеживает. У девочек своих масса. Всяких разных. Один из самых рейтинговых-интеллигентные и воспитанные девочки не злятся. Никогда и ни при каких. Даже если их бьют. Помните материнское, учительско-менторское:«Машенька, ну какой идинахуй? Не забывай, что ты девочка!» Непережеванная и не переваренная пища, рано или поздно в здоровом организме вызовет отторжение. Рвоту. Но чтобы её качественно пережевывать и переваривать, надо иметь свои зубы и качественный психологический метаболизм. Через свой опыт в свой размер. И тогда впихнуть в нас не наше, не органичное, шансов становится совсем мало. Опыт в двух человеческих зонах. В функциональной и в психо-эмоциональной. Вторая, на самом деле должна быть первой. А мы от неё бежим. Как от огня. Тем самым перекрывая себе доступ к своей чувствительности. /Продолжение ниже/

Отсутствие у мальчика запаха отца. Это первое, что я обычно замечаю у мужчин, которые приходят ко мне. Не потому что отец когда-то умер или уехал. А потому что мама вырвала его из своей души. Или — когда-то так и не впустила его туда. Мужской путь сложен и извилист. Мальчик рождается у человека другого пола. Всё, с чем он сталкивается в первые годы своей жизни — другое. Мамино тепло, мамин голос, мамины руки. Всё это прекрасно. Но всё это — не он. Он ещё не знает этого. Но тело уже чувствует разницу. Первые три года мальчик живёт на женской территории. И это правильно и крайне необходимо. Здесь он учится тому, без чего мужчина превращается в функцию. Чувствовать. Доверять. Быть нежным. Не бояться близости. Эмпатия — если угодно, это даже не женское качество. Это материнское наследие сыну. Та самая тонкая связь, которая потом не позволит его агрессии стать аннигиляционной. Та, что делает атом мирным. Но в три года должно случиться то, чего боятся почти все матери. Отпустить. Не на прогулку. Не на выходные. Навсегда. К папе. Отпустить — означает сказать своим сердцем: иди к нему. Ты — его. Он — твоя родина. Твоя стая. Я дала тебе корни. Он даст тебе направление. И вот здесь начинается самое сложное. Для многих мам — непосильное. Потому что отпустить сына к отцу мама может лишь если она сама приняла этого мужчину. Не простила. Не смирилась. Не «ради ребёнка». Приняла. Сердцем. Даже если он ушёл. Даже если он предал. Тогда сначала важно принять свою ответственность за личный выбор предателя. Признать, что когда-то всё виделось иначе — и он, и твой взгляд на него, и на себя. И через это принятие выйти к чистоте. Если в маминой душе отец ребёнка — изменник, ничтожество, ошибка молодости, то сын получает пожизненный, бессознательный, вслух не произнесённый запрет. Запрет быть мужчиной. Запрет, который не снимут ни секции бокса, ни новый мамин муж, ни дедушка, ни армия. Потому что всё это останется на поверхности. Как костюм поверх раны. А внутри мальчик так и не осмелится нарушить то, что когда-то мама решила за него сама. Можно водить его на карате. Можно купить ему первые бутсы и записать на футбол. Можно найти ему замечательного отчима. Но если мама, глядя на сына, видит в нём черты мужчины, которого ненавидит, и морщится — мальчик это считывает. Всегда. Не головой. Телом. И спрячет своё мужское так глубоко, что потом будет сидеть у меня в кабинете в сорок лет и не понимать, почему он не может сказать женщине «нет». Или говорит его категорично и безапелляционно. Почему деньги утекают. Или их много, а радости они не приносят. Почему он всё время виноват. И почему женщины его выбирают, но не уважают или боятся. И ещё сто пятьдесят «почему». Но если мама нашла в себе мужество принять отца мальчика и свой выбор. Не идеализировать. Принять. Если её сердце наполняется теплом, когда она видит, как сын похож на него —походкой, жестом, упрямством, смехом, тогда мальчик получает благословение. Беззвучное. Безмолвное. Но абсолютное. И теперь каждый мужчина в его жизни — дед, тренер, учитель, сосед — становится проводником. Через них мальчик берёт то, что принадлежит ему по праву рождения. Мужское. Он начнёт иначе двигаться. Говорить. Злиться. Любить. Он перестанет быть удобным. Он станет настоящим. P.S. Влияет лишь то, что принято душой. Дети не слышат слов. Они слышат наше сердце.

В пятницу, когда за последним клиентом закрывается дверь, в кабинете виснет особенная, густая, вязкая тишина. Тишина которую можно потрогать кончиками пальцев. И которая случается у меня только после тяжелых сессий. Я выключаю свет, сажусь в кресло, и смотрю, как за окном темнеет город, и физически проживаю каждую минуту прошедшей недели. В нашей профессии как-то не принято говорить об усталости. Предполагается, что психотерапевт — это идеальный, всегда принимающий сосуд. Бесконечный контейнер для чужих переживаний и непрекращающаяся питательная среда. Но, правда в том, что я живой. А у всего живого есть предел. Есть он и у меня. И мое тело запоминает напряжение. Я болею. И мне тоже бывает страшно и стыдно. И к концу недели, я иногда чувствую себя так, словно из меня отжали всю мою энергию. За эту неделю я был свидетелем тихого краха надежд, застарелой детской боли, прорвавшейся спустя десятилетия, парализующего страха смерти и ужаса банкротства, практически равного смерти. Я пропускаю это не только через свою голову — я выдерживаю это своей психикой. Своим дыханием. Своим пульсом, телом, сердцем. Иногда я думаю о том, что каждый час, который я провожу напротив клиента — это час, безвозвратно вычтенный из моей собственной жизни. И, парадоксальным образом, именно в этом кроется суть работы. Мое время дорого стоит не из-за техник или дипломов. А потому, что это абсолютно честный и чистый экзистенциальный обмен. Я отдаю конечную, невозвратную часть своего земного времени и своих человеческих сил, чтобы без брони побыть рядом с чужой болью. Исцеляет не интерпретация и голова. Исцеляет то, что другой живой, смертный уязвимый человек — который тоже устает, сомневается и однажды исчезнет — выбирает сейчас не отводить взгляд. Выбирает остаться с тобой в одной комнате, когда тебе хочется сбежать от самого себя. PS Много лет тому мне на супервизии сказала коллега: -Ларин, ты плохо кончишь, раздаривая себя безвозвратно. Ну почему безвозвратно, удивлялся я, если люди оживают?

Совместная жизнь никогда не была в нашей культуре про любовь. Это неудобная правда, которую мы старательно не замечали. Столетиями она была про выживание. Она была Браком. Еда, безопасность, статус, продолжение рода. Близость в эту конструкцию никогда не входила. Я ей даю то-то, она мне то-то. И наоборот. Напряжение копилось, но ему некуда было деваться. Развод означал катастрофу и неудавшийся проект, сопряжённый прежде всего с огромным количеством стыда. Поэтому терпели, консервировали, передавали детям как молчаливое знание: в паре нужно терпеть. Ну, на худой конец — воевать. То есть институт брака всегда держался снаружи. Он снаружи и формировался. Человечество впервые, ВПЕРВЫЕ, столкнулось с тем, что внешняя необходимость исчезла и система выживания в паре перестала быть основной. Брак перестал быть системой выживания и впервые в истории человечества начал пробовать удовлетворять иную потребность. Потребность в осознанной близости. У меня всё есть, говорят друг другу и себе современные мужчины и женщины. Рядом с человеком, которого я выбираю, я хочу тепла, искренности, бережности и заботы о себе. Я хочу быть нужным. Именно я. Всё это мы можем дать себе и друг другу только из зрелой любви. То, что раньше удерживалось снаружи принуждением, теперь должно формироваться изнутри — зрелостью, выбором, способностью быть рядом с живым и непохожим на тебя человеком, не растворяясь и не задыхаясь. Вот здесь и возникает главный разрыв. Потому что требования к отношениям изменились радикально, а люди — нет. Мы вдруг захотели одновременно быть свободными и близкими, реализованными, автономными и по-настоящему увиденными. Сейчас свобода, реализованность, финансовая самостоятельность случились с обеих сторон, а новый конструкт пары уже требует иного фундамента — эмоциональной зрелости, сформированной идентичности, способности выдерживать другого как отдельного человека, умения быть в близости без слияния и без подавления. То есть и запрос времени, и запрос на изменение формы взаимодействия в паре сформировался. А психика к этому запросу эволюционно не готова. Для неё близость до сих пор где-то на краю сознания — угроза. Потеря себя. Я достаточно часто встречаюсь в работе с моментом столкновения человека с реальностью, когда проекции рассыпаются и мужчина или женщина видят перед собой живого человека — но внутри ещё нет достаточно зрелой структуры, чтобы эту реальность выдержать. Мы предъявляем к отношениям требования, к которым внутри ещё не выросли. Мы живём в парадоксальное и революционное время — качественный запрос к союзу изменился. И временной, и социальный, и качественный. Люди — пока нет.​​​​​​​​​​​​​​​​