ПроРост

Κoлгoтки мoгут пopвaтьcя. Тecтo - нe пoднятьcя. Дpузья - нe зaхoтeть cмoтpeть твoй любимый фильм. Любимый чeлoвeк - уйти. Πoвышeниe - нe cлучитьcя. Β жизни мoжeт пoйти нe тaк чтo угoднo. Ηo ecли у тeбя чтo-тo нe пoлучaeтcя, этo никaк нe oпpeдeляeт твoю цeннocть. Этo вceгo лишь знaчит, чтo ceйчac вcё cклaдывaeтcя нe тaк, кaк ты хoтeл.

У нас нет завтра. Есть только сегодня. Каждый день – последний день. Только сегодня мы и можем сказать: «Господи, прости». Смерть у каждого из нас на пороге. Проси прощения, иначе будет поздно. Нужно проживать каждый день как последний, каждую ситуацию – как последнюю возможность получить Божие прощение и сподобиться милости Господней. Сегодня ты богач, а завтра – мешок с костями. И зачем тебе тогда твои миллионы?

Эксперимент который запретили навсегда В 1959 году психолог Гарри Харлоу посадил новорождённую обезьяну в клетку с двумя искусственными матерями. Одна была из холодной проволоки, но давала молоко. Вторая — мягкая, тёплая, обтянутая тканью, но без еды. Учёные ждали: детёныш выберет еду. Логично. Выживание превыше комфорта. Обезьяна выбрала тепло. Она прибегала к проволочной матери только покормиться, а всё остальное время цеплялась за тряпичную, прижималась, пыталась обнять. Харлоу понял: он нащупал что-то огромное. И пошёл дальше. Туда, откуда дороги назад уже было. Он начал серию экспериментов, которые назвал «исследование природы любви». Звучит невинно. Реальность была другой. Он создал устройство, которое назвал «колодец отчаяния» — вертикальную камеру из нержавейки с гладкими стенками. Детёнышей обезьян помещали туда на недели. Полная изоляция. Темнота. Одиночество. Когда их вынимали, обезьяны сидели в углу, раскачивались, кусали себя до крови, смотрели в пустоту. Многие так и остались сломанными на всю жизнь. Харлоу хотел доказать: эмоциональная депривация разрушает психику сильнее голода. Он создавал матерей-монстров. Проволочные матери, которые били детёнышей металлическими штырями. Обдували ледяным воздухом. Сбрасывали малышей с себя механизмом катапульты. Детёныши всё равно возвращались. Цеплялись. Искали защиты у того, кто их калечил. Харлоу записывал всё. Публиковал результаты. Научное сообщество рукоплескало. Он забирал новорождённых от матерей сразу после родов и растил в изоляции. Через год выпускал к сородичам. Обезьяны сидели в углах, кусали себя, нападали на детей, были неспособны к социальному контакту. Самки, выросшие в изоляции, став матерями, убивали собственных детёнышей или игнорировали их. Материнский инстинкт умер вместе с первым прикосновением, которого они никогда получили. В 1970-х годах аспиранты Харлоу начали ломаться. Один ушёл из науки, заявив, что больше выносить эти крики способности имеет. Другие молчали, продолжали. Харлоу пил. Его жена умерла. Он впал в депрессию. Прошёл электрошоковую терапию. Вернулся в лабораторию и продолжил эксперименты — теперь уже изучая депрессию, калеча обезьян изоляцией, чтобы понять своё собственное состояние. К концу жизни Харлоу стал изгоем. Движения за права животных использовали его работы как символ научной жестокости. Его эксперименты легли в основу законов, запрещающих такие исследования. В 1985 году вышли новые этические стандарты для экспериментов с приматами. Повторить то, что делал Харлоу, стало юридически невозможным. Навсегда. Парадокс в том, что его работа изменила мир. Доказательства, которые он получил через пытки обезьян, революционизировали психологию развития, теорию привязанности, понимание детских травм. Больницы перестали изолировать младенцев от матерей. Приюты начали обучать персонал физическому контакту с детьми. Миллионы детей выросли в лучших условиях благодаря знаниям, купленным страданием обезьян. Гарри Харлоу умер в 1981 году. Последние обезьяны из его лаборатории прожили до 1990-х в специальных приютах для травмированных приматов. Многие так и остались сломанными — раскачивались, избегали контакта, смотрели в пустоту. Живые памятники эксперименту, который доказал: любовь важнее еды. Прикосновение важнее выживания. И что цена этого знания бывает чудовищной.

В детском саду с немецким уклоном наняли воспитательницу из Германии. В ней всё было прекрасно — опыт, фигура, хлыст, знание военных маршей. Из недостатков, она не знала русского. А родители не знали немецкого. Собственно, рассказ окончен. Понятны коллизии, предслышится и развязка, в которой знамя победы втыкают педагогу куда заслужила. Но я всё равно изложу весь рассказ, ибо наибольшее потомство оставляют самые нудные мужчины, а это как раз я. Матери одного мальчика казалось, что воспитатель не должен так клацать зубами в приветствии, даже с учётом немецкой фонетики. Ощущение было, словно Димочкой недовольны. Для уточнения контекста наняли мою дочь Марию. Она знает почти весь немецкий, русский и многое из мата. Стороны сошлись на нейтральной полосе, в песочнице, под грибком. Воспитательница напала первой, совсем как в 41-м. — Ваш сын не умеет себя вести! — сказала она — На уроках он прячется под стол, катается по полу и визжит. Это неприемлемо! Вон из нашей немецкой культуры! Мария чуть смягчила перевод. Она сказала так: — Ваш Димочка — чудесный, умный мальчик. Настоящий жизнелюб. Не легче ли ему будет в русском садике, среди себе подобных? Димина мама тоже пришла в песочницу не ради поцелуев с языком. Она была готова взять рейхстаг, унести и потом смонтировать у себя на даче. Она сказала: — В том-то и дело, что Дима умный! Это у вас занятия тупые! Ребёнку скучно! Дочь Мария не выносит ругани. Она и эту фразу смягчила. Сказала: — Нам очень нравится ваш садик. Посоветуйте, как развить усидчивость! Разговор длился целый час. Мария в одиночку, как скользкий Штирлиц боролась за мир, переводя педагогику с языка десантно-штурмовых бригад на язык играющих в траве щеночков. Приведу ряд примеров. Сначала реплики немки: «Его боятся даже психиатры» — «Мы очарованы его харизмой». «Бить горшком детей, это что?!» — «Он несомненный лидер». «Он всех достал, он идиот!» — «Его смех как колокольчик» «У него руки, голова, поведение, всё из ж.пы» — «Ему с трудом даются прописи». Реплики мамы: «Ваше место в лагерной охране!» — «Мы благодарны за терпение!» «Я плачУ по шесть сотен в месяц не затем чтоб слушать этот бред» — «Кто ищет — вынужден блуждать, как сказал великий Гёте». Постепенно мать убедилась, дело всё-таки в фонетике. У немцев даже слово «бабочка» (Schmetterling) звучит как Panzerkampfwagen IV, средний танк. И выражение лица под стать. А над прописями правда, надо поработать. Немка тоже подметила, как много скрыто теплоты и смирения за суровым обликом восточных славян. Маша получила за работу вместо двадцати евро пятьдесят и шоколадку. Стороны почти полюбили друг друга. Разве что Димочка был выпорот на всякий случай тем же вечером.

Собаки, которые объяснили депрессию. В 2016 году психолог Стив Майер опубликовал в Nature Neuroscience работу, которая перевернула то, что он сам открыл пятьдесят лет назад. Открытие 2016 года звучит так: беспомощность - базовое состояние мозга. Когда животное лишено контроля над ситуацией, мозг просто остаётся в нём. А активность - результат работы отдельного нейронного пути, который формируется через опыт успешных действий. Чтобы понять, почему это важно, нужно знать что было в 1967-м. Майер вместе с Мартином Селигманом поставил эксперимент в Университете Пенсильвании. Три группы собак. Первая получала удары электрическим током, но могла нажать рычаг и остановить. Вторая - тоже получала, но рычаг у них не работал: удар заканчивался ровно тогда, когда его останавливала собака из первой группы. Та же длительность, та же интенсивность - только без контроля. Третья группа - без тока. Потом всех трёх помещали в ящик с перегородкой. Одна половина - ток. Другая - безопасная. Перегородка низкая, перепрыгнуть легко. Собаки из первой и третьей группы перепрыгивали почти сразу. Собаки из второй - ложились на пол и скулили. Выход был в полуметре. Они его не искали. Селигман назвал это выученной беспомощностью. Тогда казалось логичным: стресс без контроля блокирует активность. Мозг как будто «учится» не двигаться. В 2016-м Майер вернулся к тем же данным с нейровизуализацией. Оказалось, что исходная модель была перевёрнута. Активность - это тормозящий путь из медиальной префронтальной коры к дорсальному ядру шва, который нужно сформировать через опыт. Беспомощность - это то, что остаётся, когда этот путь слабый или разрушен. Вот что из этого следует. Человек в депрессии не ленится и не капризничает. У него просто ослаблен нейронный путь, который запускает активность. Говорить ему «возьми себя в руки» - примерно как требовать от человека с переломом идти быстрее. Механизм повреждён. Что восстанавливает путь - маленькие действия с предсказуемым результатом. Маленький контроль над чем-то конкретным. Небольшая победа. Это не метафора из книжки по саморазвитию, а нейронный механизм, который работает у собак точно так же, как у людей. Собаки из второй группы в итоге тоже научились прыгать. Исследователи несколько раз вручную переносили их на безопасную сторону. Показывали: можно. Постепенно они начинали пробовать сами. Иногда нужно, чтобы кто-то сначала перенёс.