Полдень

(ч.2) Дело в том, что «дружба» между странами дело крайне меркантильное. Когда западные страны (читай – страны, обладавшие наилучшим доступом к мировым ресурсам) с нами дружили? Осведомлены о нас они были давно. Если что, женой Владимира Мономаха была Гита Уэсская, папенька которой был последним именно что англосаксонским королём Англии, потом уже там правили норманны. Папенька проиграл войну и помер, а дочка осталась на руках у дяди, который нам её и сбагрил. Т.е. о нас, вроде как, и знали, но тогда связность мира оставляла желать лучшего, т.ч. еще в конце 15 века путешественники из Европы с удивлением описывали в своих заметках, что, оказывается, на востоке не дикий лес, а какое-то большое то ли княжество, то ли царство. Царство-княжество это изначально воспринималось весьма благосклонно, т.к. делить с ним было нечего, имелась надежда обратить его в католицизм и, наконец, оно служило каким-никаким, но буфером от спепняков. Со снижением степной угрозы и утратой надежд на наше окатоличивание, отношения начали портиться, но в результате развития на западе капитализма вновь пошли на поправку. Особенно дружба окрепла уже на излёте династии Романовых, когда развитой западный капитализм с развитыми финансовыми институтами воспринимал огромную и, фактически, всё ещё феодально-аграрную Российскую империю в качестве перспективного рынка сбыта. Потом, с образованием СССР, дружба ожидаемо сошла на нет. А затем вновь расцвела буйным цветом после того, как мы просрали холодную войну и опять стали очень удобным рынком сбыта-деребана. Сейчас Россия западу снова не нравится. С нами «дружат» или тогда, когда мы достаточно слабы, чтобы можно было нами выгодно пользоваться, или хотя бы тогда, когда можно за нами от кого-то спрятаться – и это совершенно нормально. Так все со всеми дружат. Специфика России заключается в том, что у нас недопустимо много ресурсов, а сами мы очень большие и всю историю находящиеся между всем, чем только можно, постоянно гранича с сильными и принципиальными врагами. И в обозримом будущем, к сожалению, ничего не поменяется. Даже если мир регионализируется, США оттянутся в Америку, а евразийские геополитические игроки смогут найти общий язык, т.е. мы с «субъектной Европой» тоже придём к взаимопониманию и подружимся против США, Россия всё равно останется на переднем крае евразийского макрорегиона, понимаете? Как некоторые американские политики лишь недавно выяснили, Россия граничит с США – фактически, мы являемся самой близкой к США страной, не находящейся в Америках. Но это не главное, главное то, что если посмотреть на карту северного полюса, выяснится, что по направлению через СЛО, Россия в принципе на огромном своем протяжении находится ближе к Северной Америке, чем любая другая страна Евразии или Африки. Кто-то скажет, что, мол, там же не США, а Канада. Да – та самая несчастная Канада, которую настойчиво приглашают стать 51-м штатом США. Понятно, что если произойдёт регионализация мира, то она никаким штатом не станет, зато станет расходной буферной территорией войны – этакой американской Украиной. Гренландия же, в случае формирования враждующих континентальных макрорегионов, станет ещё более важной территорией. Если в нынешней бестолковой Европе есть люди, способные смотреть в завтрашний день – в тот далёкий, но, наверняка, светлый день, когда Европа станет опять великой, подружится с Россией и будет воевать с США, так вот, если такие люди имеются, то им должно быть ясно, что за Гренландию надо цепляться всеми руками и ногами. Другого такого непотопляемого и почти пустого авианосца, довольно близкого к Великобритании и очень близкого к Северной Америке, точно не найти, да и с нас это снимет значительную часть нагрузки. В общем, я очень надеюсь, что если Европа и придёт к политической субъектности, то Германия вернёт себе не одно яйцо, а оба, и это будут яйца Бисмарка. Тогда, думаю, выстроившийся вокруг неё союз сможет переварить и принять тот факт, что в условиях победившей регионализации воевать надо в другую сторону

(ч.1) География. Вопрос того, будет ли у нас прямое столкновение с Европой+ (под «+» я понимаю Великобританию и далее буду этот «+» опускать), во многом зависит от того, усидят ли в Овальном кабинете трамписты. Если демократы вернутся, то Европу, скорее всего, отведут от прямого столкновения с РФ, а если и не отведут, то постараются придать войне весьма ограниченный характер. Если же трамписты останутся у руля, то тут всё зависит, как ни странно, от самой Европы. От того, сможет ли она выработать самосознание полноценного, отдельного, слитного политического субъекта. В посте «Военная истерия» я уже писал про то, что война полезна Европе в качестве некоей точки кристаллизации своего нового цивилизационного проекта, но подобный проект станет по-настоящему необходим лишь в случае полноценной субъективизации, которой может и не случиться.   Базовая логика тут очень простая. Демократы-глобалисты, во-первых, не заинтересованы в том, чтобы в мире появлялись новые самостоятельные политические субъекты, т.к. это мешает глобализации, во-вторых, не заинтересованы в чрезмерном ослаблении своих геополитических плацдармов в Евразии (а значит, будут их всеми силами поддерживать), в-третьих, не заинтересованы в чрезмерных затратах на поддержку одного направления (например, атлантического) в ущерб возможности поддержать другое направление (например, тихоокеанское). Да, им нравится, когда Россия воюет и несёт издержки, но лучше бы всё это тлело без значительного ущерба Европе.   А у трампистов, которые, напомню, относятся к умеренным изоляционистам, логика другая – постепенно оттянуться на свою сторону глобуса, максимально монетизировав все свои плацдармы в Евразии в смысле нанесения Евразии максимального ущерба, желательно, с минимальными вложениями со своей стороны. При этом трамписты не против того, чтобы в Евразии сформировалось больше самостоятельных геополитических игроков, т.к. чем сильнее будет раздроблена Евразия, чем больше тут будет независимых политических субъектов, тем проще США будет между ними лавировать и тем слабее будет каждый из таких субъектов.   Все понимают, что сегодняшняя Европа НЕ является адекватным геополитическим игроком – пока это какая-то кучка подростков-дебилов геополитической сцены, хоть и относящихся к золотой молодёжи. А чтобы Европа стала-таки этим самым геополитическим игроком, строго необходимо вернуть Германии, кастрированной под корень после 2-й мировой войны, хотя бы одно яйцо. Т.е. вывести оттуда базы США, как-то объяснить немецким политикам, что мигрантов можно облизывать поменьше, повторно инсталлировать парадигму орднунга и т.п.   В принципе, процесс ремилитаризации Германии (как и Японии) уже пытаются запустить – думаю, вы это видите. Если Германии удастся вернуть геополитические амбиции, то вокруг неё потенциально смогут сплотиться Франция, Великобритания и Польша, что уже может привести к появлению того самого полноценного геополитического игрока, сателлитами которого станут все остальные страны Европы. По-моему, это единственный адекватный сценарий обретения Европой политической субъектности. И вот такой Европе уже будет требоваться милитаристский цивилизационный проект – с такой Европой, скорее всего, придётся воевать. Причём, в отличие от сценария малоинтенсивной «условной» войны с глобалистской Европой-сателлитом, война с «субъектной Европой» может быть более разрушительной.   Вместе с тем, такая Европа уже НЕ будет сателлитом США. Т.е. для США она тоже станет геополитическим конкурентом, против которого США вполне могут пытаться «дружить» с другими евразийскими геополитическими игроками, даже с Россией. Тогда как евразийским игрокам куда выгоднее будет дружить друг с другом против США. Сможем ли мы подружиться с «субъектной Европой»? Возможно, но, скорее всего, только потому, что для неё (как, впрочем, и для всей остальной Евразии) мы будем не только поставщиком энергоносителей, но и этаким «евразийским щитом».

(ч.3) Если подобного человека нет, то ничего не получится – можно даже не начинать, т.к. нельзя сложить того, кто умеет принимать сложные решения, из любого количества тех, кто не умеет. Это не тот случай, когда количество переходит в качество. Но если подобный человек есть, или вы, хотя бы, считаете, что он есть, то необходимо обеспечить ему возможность принимать решения, а вот этого-то обычно не происходит, т.к. решение об обеспечении возможности принимать решения всегда является крайне непростым и обычно его не хочется принимать, да? Ведь всегда, когда речь заходит об объемных решениях, затрагивающих интересы и сферы влияния множества различных людей, организаций и ведомств, каждый субъект, чьи интересы затрагиваются, хочет иметь определённую степень контроля над принимаемыми решениями. Все настаивают на получении такой «степени контроля». Но если у всех есть какая-то «степень контроля», то это означает лишь то, что контроля как такового нет вообще ни у кого. Ни у кого нет возможности принять «сложное решение». Крайне важно понимать, что распределённый контроль хорошо работает тогда, когда надо обеспечить соблюдение уже принятого регламента действий, т.е. для решения задач типа а). В этом случае участники «распределённого контроля» должны мешать друг другу нарушать принятый регламент. И мешать друг другу что-то нарушать ради получения личной выгоды люди умеют довольно хорошо. А зачем ещё коллеги будут что-то нарушать, как не ради своих шкурных интересов? Хрен им. Но в случае с принятием сложных решений это уже не работает, т.к. тут надо не мешать, а помогать. Однако если решение сложное, большинству вообще неясны его последствия – к чему оно приведёт, кто получит выгоду, кто пострадает? Проще такое решение заблокировать. И в случае, когда надо решать задачу типа б), подобная конфигурация принятия решений является определяющим признаком самого натурального долбокластера, не имеющего шансов на успех. Заказчику решения сложной задачи типа б) нет никакого смысла брать доверенного человека, которого он считает способным дополнить долбокластер до дееспособного состояния, и вбрасывать его в паутину коллегиальных органов – он НЕ перессыт ветер коллективного нежелания и неумения принимать сложные решения. Заказчику надо заставлять себя принимать первое сложное решение о предоставлении доверенному человеку права принимать все последующие необходимые сложные решения, даже если это не понравится каким-то другим вовлечённым субъектам. Да, это личное принятие риска и индукция низового недовольства, но без этого ничего не выйдет. А пользующимся доверием людям нет никакого смысла соглашаться на то, чтобы несколько лет распинаться в коллегиальных органах о том, как космические корабли бороздят просторы Большого театра, перед профессиональными консерваторами статуса-кво – им-то похер, они получают зарплату, премии и выслугу лет, находясь в своей среде. Вы-то что в этой среде забыли?

(ч.2) Кто-то может сказать, что «как же так – нужно проявлять упорство, без упорства ничего не бывает». Отчасти это верно, но верно и то, что надо расходовать своё время и силы максимально эффективно – дел много и все не переделать. «Расходовать эффективно» значит, в том числе, стараться не ссать против ветра, т.е. надо определять, куда этот ветер дует. Управлять ветром можно далеко не всегда, т.к. любая достаточно большая задача подразумевает неполную контролируемость кластера, который занимается её решением. Т.е. помимо некоей выделенной для решения задачи команды, составом которой можно в теории управлять, придётся работать с массой внешних пассажиров, к выбору которых вы не будете иметь никакого отношения. И вся эта разношёрстная компания будет составлять единый большой долбокластер, который вы затрахаетесь дополнять до дееспособного состояния. Потому лучше сразу проверить композицию кластера и вовремя соскочить. Да, когда вам обещают обеспечить «режим полного благоприятствования и принятие всех необходимых решений" для выполнения задачи, то надо понимать, что в 99% случаев всё это будет сделано на берегу и в одно касание. Т.е. будут приняты далекого не все необходимые решения, т.к. на берегу не будет даже понятно, какие решения в итоге понадобятся. Более того, многие решения будут потом тихо засаботированы на уровне отдельных исполнителей и, в большинстве случаев, второго касания для их проталкивания никто делать уже не будет, т.е. процесс упрётся. Хорошими шансами на продуктивное завершение обладают только автокаталитические процессы, не требующие внешнего вмешательства, т.е. такие, которые реализуются дополненными кластерами. Кто-то может попенять мне, мол, чего это я людей отговариваю от работы? А я это делаю не просто так, а потому, что повышенная привередливость «универсальных не-долбоёбов» мотивирует тех, кто является заказчиками решения сложных задач, уделять больше внимания конфигурации команд, которые такое решение должны обеспечить, что очень важно. Большинство таких верхнеуровневых заказчиков уже изрядно устали от жизни и от людей и хотят верить в лучшее, чтобы поменьше заморачиваться, что подразумевает отказ от сложных решений в пользу решений типовых, но я не думаю, что это правильно. Тут, как говорится – или «я устал – я ухожу», или надо заморачиваться. О чём я, прежде всего, говорю? Прежде всего, о подходе к организации решения задач типа б), т.е. задач по созданию чего-то нового. Из-за того, что мир сейчас претерпевает значительную трансформацию, подобных задач вылезает много и решать их куда сложнее, чем задачи типа а) (по обеспечению соблюдения установленного порядка). Почему их сложно решать? Потому, что для этого требуется принятие большого количества последовательных (т.е. хронологически зависимых) сложных решений. Почему сложных? Потому, что в силу «новизны» эти решения сложно выводимы из имеющегося опыта. И, как мы все прекрасно знаем, принимать такие решения может не только лишь каждый – таких людей мало, но они есть.

(ч.1) Долбокластеры. Я часто называю людей долбоёбами (обычно, конечно, про себя), но тут мне пришёл на ум более общий и, наверное, корректный термин – «долбокластер». Так я определяю группу людей, собранных или собравшихся для совместного решения некоей задачи, которая, имея внутри все необходимые компетенции, тем не менее, НЕ может решить эту задачу сугубо по внутренним причинам. Т.е. исключительно потому, что не может разобраться с образовавшимся внутригрупповым долбоебизмом. Состоит ли долбокластер исключительно из долбоёбов? В общем случае нет – внутригрупповой долбоебизм, являющийся обязательным признаком долбокластера, это генеративный эффект, возникший в данной конкретной группе, решающей данную конкретную задачу. Строго говоря, абсолютным «долбоёбом» можно назвать только такого человека, который индуцирует возникновение долбоебизма в любой группе (в т.ч. состоящей из него одного) при решении любой задачи. Таких мало. Долбокластеры, к сожалению – очень распространенное явление. Я бы даже сказал, что состояние «долбокластера» является базовым для любой команды и для того, чтобы команда стала рабочей, обычно нужен специальный человек, дополняющий долбокластер до рабочего кластера. Как избежать формирования долбокластера? Универсального рецепта, конечно, нет, но я хотел бы указать, на что стоит обратить внимание при решении задач двух основных типов: а) задач по обеспечению соблюдения установленного порядка; и б) задач по изменению установленного порядка (по созданию чего-то «нового»). И взглянуть на проблему стоит с позиции двух основных действующих лиц – того, кто ставит задачу и подыскивает вариант решения, т.е. заказчика решения задачи, и того, кто должен дополнить долбокластер до дееспособного кластера – обычно, это некий «руководитель проекта», у которого может не быть ничего, кроме, так называемых, софт-скиллов, необходимых для ингибирования внутреннего долбоебизма. Вообще быть универсальным не-долбоёбом, дополняющим долбокластеры до нормальных кластеров – дело очень неблагодарное и, по-моему, довольно тупое. Сам я давно уже на такое не подписываюсь, занимаясь только тем, что эксплуатирует не только мои софт-скиллы, но и профильные навыки. Хочется, всё-таки, подключать мозги, а не сопли вытирать. Понять, чего стоит группа людей, можно довольно просто – убрать от неё руки в ряде ситуаций, где не требуются ваши профильные навыки, и посмотреть, не обосрутся ли коллеги. Т.е. дать людям обосраться, не страхуя их. Это позволяет быстро и надёжно устранить все иллюзии и принять правильное решение относительно того, стоит ли ввязываться. Очень часто люди сыплются на самых элементарных вещах и тогда лучше с задачей не связываться, если есть выбор.

(ч.2) Что крайне важно понимать в случае с технологизацией, так это то, что количество медленно, но уверенно переходит в качество. Т.е. если изначально технологичное производство позволяет делать ровно то же самое, что и ручное производство, просто задействуя меньшее число работников, то с развитием технологий появляется возможность производить то, что ручное производство произвести в принципе не в состоянии. Речь, конечно, о прецизионных работах – например, едва ли вы сможете вручную протравить микрочип. И получается, что путь к успеху выглядит примерно следующим образом: а) заполучить под свой контроль емкий рынок сбыта, способный поглощать продукты высокого передела (достаточно дорогие); б) получить доступ к достаточно дешёвому капиталу; в) за счёт вливания капитала во внутреннее производство товаров высокого передела довести их стоимость на внутреннем рынке до такой, которую этот внутренний рынок сможет покрывать без существенного снижения объёма потребления; г) защитить свой рынок от более дешёвых товаров внешнего производства; д) постоянно вливая капитал в технологизацию, нарастить технологическое преимущество над другими странами до уровня, позволяющего производить товары, которые те в принципе не способны произвести; е) экспортировать подобные, не имеющие альтернативы, товары; ж) профит. При этом страны, не вставшие на путь технологизации вовремя, почти не имеют шансов встать на него позже в виду накопления технологического отставания и перераспределения свободного капитала в пользу стран, производящих продукты высокого передела. В итоге производственный ресурс таких отстающих стран перераспределяется на отрасли производства с наименьшей технологической ёмкостью, т.е. на отрасли, технологизация которых уже какое-то время назад упёрлась в условный потолок, доступный технологически отсталым странам. Понятно, что чем выше технологическая ёмкость отрасли производства, тем активнее «капиталоёмкие» экономики смещают в свою сторону производственное преимущество в такой отрасли, забирая его у «трудоёмких» экономик, взамен, зачастую, отдавая им свой внутренний рынок товаров, производимых отраслями с низкой технологической ёмкостью. Ещё, естественно, имеет значение наличие у страны объективных уникальных преимуществ, которые могут быть обусловлены исключительно географией, т.е. расположением страны – да, единственная объективно уникальная характеристика страны, это её территория. Так многие язвительно называют Россию «сырьевым придатком» или «ресурсной базой» и язвить, конечно, можно, но то, что именно у России больше ресурсов, чем у любой другой страны в мире – это географический факт. И стесняться тут нечего, т.к. это огромное преимущество. То, что у нас имеется значительное технологическое отставание в целом ряде отраслей производства – тоже факт. Факт неприятный, но объективный – его надо осознавать и действовать сообразно, т.к. изменить это по щелчку пальцев невозможно. Сокращение технологического отставания процесс долгий, сложный и влекущий неизбежное снижение потребления. Но нынешний раскол мира на части в этом, кстати, помогает, т.ч. если вы ратуете за максимально быстрое превращение России в передовую технократию, то должны двумя руками поддерживать войны, ограничивающие наш доступ к дешёвым внешним товарам высокого передела

(ч.1) Труд, капитал, технологии. Я когда-то писал про предпосылки зарождения индустриальной революции в Британии и одной из основных предпосылок были высокие зарплаты – чем выше у рабочих зарплаты, тем выше мотивация влить в соответствующее производство больше капитала (т.е. разработать и произвести новые средства производства), чтобы сократить количество дорогостоящего труда на единицу производимого товара.   Но нельзя упрощать всё до дихотомии «дороже труд, больше капитальные затраты – дешевле труд, меньше капитальные затраты» при попытке понять, как и почему происходит в мире происходит перераспределение центров производства и потребления. По идее, если труд такой дешёвый, что его невыгодно замещать капиталом, то и не надо – пользуйтесь дешёвым ручным трудом и продавайте его результаты по всему миру, так? В целом да, но надо учитывать ещё ряд факторов.   Во-первых, нужно понимать, что в разных странах будут различаться операционные расходы на поддержание технологичного производства. Операционный расход на поддержание ручного производства понятен – это ФОТ (фонд оплаты труда), а если труд замещается капиталом, то, мало того, что пуско-наладка такого производства будет стоить дороже в стране, где нет собственных кадров соответствующей квалификации, так ещё добавляются расходы на энергию и обслуживание оборудования. Т.е. Британия могла технологизироваться эффективнее Индии потому, что у более высоко оплачиваемых рабочих было в среднем выше образование, т.е. было больше квалифицированных специалистов, а также была предельно дешёвая для того времени энергия, получаемая из угля.   Во-вторых, что ещё важнее, нужен контроль рынков сбыта. Это вообще краеугольный камень экономики. Понятно, что собственный внутренний рынок сбыта продуктов высокого передела в стране с экономикой высоких зарплат будет значительно больше, чем в стране с экономикой низких зарплат, даже если в стране с экономикой низких зарплат живёт в 10 раз больше народа. Всё это огромное нищее население может в принципе не создавать спрос ни на что, кроме дешёвой крупы и каких-то минимальных тряпок самого низкого качества. Т.е. произвести нечто хорошее можно и руками, но кому продавать? Да, можно торговать с богатыми странами, но тут возникают два препятствия: а) логистические расходы; б) протекционизм.   С логистическими расходами всё понятно – товар, произведённый локально, всегда имеет преимущество в стоимости доставки до богатенького потребителя, чем что-то, произведённое в далёкой, нищей перди. Протекционизм же, т.е. возможность искусственного ограничения ввоза зарубежных товаров для поддержания местного производства, критически зависит именно от технологизации, т.к. у любой экономики высоких зарплат существует предел цены, которую способен выдержать спрос. Т.е., да, люди получают много денег, но если какая-нибудь ткань тонкой выделки станет стоить вдвое дороже из-за того, что правительство решило не ввозить товар из Индии, то рынка для неё не останется – её просто перестанут покупать и никакой поддержки местного производителя не выйдет. А вот если в результате технологизации лёгкой промышленности эта ткань станет стоить дороже, но, например, на 20%, то рынок отреагирует неэластично, лишь незначительно сократив потребление – протекционизм станет возможен. Потому ничто так не помогало технологизации, как высокий уровень потребления внутри страны, который был связан с высоким уровнем зарплат. Ещё, конечно, сильно содействовала доступность управляемых колониальных рынков сбыта.

(ч.2) Да, обратите внимание, что подобная внутренняя конкуренция может иметь место и внутри страны, подверженной серьёзной внешней конкуренции, но на локальном уровне. Т.е. на высшем политическом уровне, на котором принимаются решения, касающейся всей страны, будет, скорее всего, политическая консолидация, а вот на локальном уровне, например, на уровне областей, уже может иметь место политическая конкуренция. Однако совершенно не обязательно, что она будет представлена в форме демократических ритуалов – руководителей областей могут назначать сверху, но ничто не мешает потенциальным назначенцам сурово конкурировать между собой в кулуарах за право получения такого назначения. Куда реже исчезновение внешней конкуренции связано с большим успехом страны во внешней конкурентной борьбе, когда все конкуренты подавлены настолько, что внешнее конкурентное давление перестаёт ощущаться – нечто подобное произошло с США. В этом случае элиты осознают, что внутренняя борьба становится важнее внешней, т.к. всё то, что находится вовне, будет принадлежать тому, кто победит внутри. Естественно, это тоже способствует расколу элит и появляется реальная политическая конкуренция. Вот, собственно, и всё. Хочешь индуцировать внутреннюю политическую конкуренцию – победи или проиграй во внешней конкурентной борьбе. Вопрос же «демократичности» внутренней политической борьбы штука сугубо вторичная. Как я указал в начале – это лишь удобная в сегодняшних реалиях внешняя форма организации противостояния элит, т.е. тех связных субъектов действия, у которых есть ресурсы для борьбы за власть над определённым объектом управления (в частности, над страной). Такая борьба, в теории, может представлять из себя хоть танцевальный конкурс, хоть битву взглядов, хоть уличные сражения ополчений различных кланов, но все эти варианты по целому ряду причин куда менее удобны, чем демократический ритуал. Понятно, что реальная борьба происходит не у урн для голосования – это лишь внешнее оформление ритуала – а задолго до этого на этапе организации нужного результата волеизъявления масс. И правильно организовать нужный результат сможет тот, кто наиболее грамотно распорядится своими финансовыми, технологическими, управленческими, медийными, силовыми, академическими и социальными ресурсами. Т.е. это отличная проверка кандидата на наличие ресурсов и умение ими оперировать, куда лучше танцевального конкурса. А подход к работе с массами определяется уровнем осознанности этих масс. Т.е. если вам обидно, что «политики дурят народ», то я не думаю, что корректно предъявлять тут какие-то претензии политикам. Почти у любого человека имеется возможность разобраться в логике политического процесса – это не так сложно и не требует специфически хорошей генетики, зато требует затрат времени и сил. Т.к. люди редко готовы тратить время и силы на то, чтобы разобраться в чём-то, не являющимся строго обязательным к пониманию, они и не разбираются, пребывая в нелепых иллюзиях, чем, конечно же, политические субъекты пользуются. Прикол в том, что если бы люди массово разбирались во всём этом, то, вполне возможно, спроса на демократические ритуалы не было в принципе, и форма политической конкуренции была бы иной

(ч.1) Демократия? Мало кто осознаёт, что на самом деле основной вопрос заключается не в том «есть ли в стране демократия?», а в том «есть ли в стране внутренняя политическая конкуренция?». Демократия – это лишь форма организации этой конкуренции, которая не сильно отличается от любой другой формы, но об этом чуть позже. Для начала о конкуренции.   Я не сторонник принципа наличия «плохих» и «хороших» людей – предпочитаю исходить из того, что все люди «плохие» в том смысле, который вкладывает в это слово конвенциональная мораль. Такой подход даёт куда более точные результаты причинно-следственного анализа. И факт наличия или отсутствия внутренней политической конкуренции не исключение. Т.е. стремление устранить конкуренцию, завоевав доминирующее положение, является вполне мотивированной нормой, а стремление к чему-то другому уже девиация, не наоборот. И тут весь вопрос в возможности устранить эту самую конкуренцию.   Возможность устранить внутреннюю конкуренцию тоже не связана с тем, «плохая» власть или «хорошая». Прежде всего, она связана с наличием ощутимого внешнего давления на элиты страны, т.е. с наличием или отсутствием внешней конкуренции. И процесс этот вполне механический, на самом деле, т.е. он мало связан с личностными особенностями тех или иных представителей элит. Если интенсивная внешняя конкуренция имеется, то отбор моделей поведения лиц, принимающих государственные решения, будет направлен на минимизацию расходования ресурсов на внутренние процессы и на максимизацию расходования ресурсов на процессы внешние, т.е. будет происходить переаллокация ресурсов на внешний контур. А это подразумевает неизбежную внутреннюю консолидацию и минимизацию внутренней конкуренции.   При этом, конечно, внешние конкуренты заинтересованы в том, чтобы индуцировать эту самую внутреннюю конкуренцию, дабы оттянуть хотя бы часть ресурсов соперника с внешнего контура на внутренний, отсюда такая забота некоторых правительств о «спасении демократии» в разных странах.   Получается, что для процветания внутренней политической конкуренции, внешнюю политическую конкуренцию желательно устранить. Как? В основном исчезновение внешней конкуренции связано с тем, что страна проигрывает в конкурентной борьбе, становясь в зависимое положение от победителя. В этом случае элиты такой страны уже могут не думать о внешнем контуре, т.к. у них больше нет своего внешнего контура, они поглощены другой страной, и отбор моделей их поведения становится направлен на приоритизацию внутренней конкуренции за оставшуюся доступной власть, т.е. растёт та самая желанная внутренняя политическая конкуренция.

(ч.2) Почему оно не способно давать результат? Потому, что оно представляет из себя не просто сапожника без сапог, а сапожника, лишённого инструментов для изготовления сапог. О каких инструментах речь? У начальника инструмент может быть только один – подчинённый или исполнитель. А когда начальник растёт за счёт храповика переоценки, то он не учится работать с инструментами, не учится понимать, какие инструменты нужны и как отличить хороший инструмент от плохого. В результате я постоянно наблюдаю переизбыток верхнеуровневых решений, с которыми нечего делать. И формально никто ни в чём не виноват. Да, собралась группа больших начальников, честно достигших своих высоких постов, вполне легально двигаясь по карьерной лестнице, работа коих официально заключается в производстве тех самых верхнеуровневых решений. Они посовещались и, прилежно сделав свою работу, приняли верхнеуровневые решения, зафиксировав их протоколом. Готово. Но чего с этими решениями делать дальше часто бывает неясно, т.к. некому их исполнять – у начальства есть только статус, но не грамотно подобранные инструменты для получения результата. А я вам так скажу – если вы не понимаете ограничений своего инструментария, то и решения нормального принять не сможете. Имеющиеся у вас инструменты тоже должны приниматься во внимание при формировании решений, т.к. нет никакого смысла, имея только молоток, принимать решение закрутить саморез – придётся его забивать. Если же у вас вместо молотка исключительно говно и палки, как это часто бывает, то требуется ещё больше креатива. Как итог получаем то, что я бы назвал инфляцией управленческих решений. И, к сожалению, такую инфляцию надёжно может остановить лишь какая-то серьёзная проблема. Т.е. пока система выдерживает ухудшение качества управленческих решений, скорее всего, ничего не поменяется – постепенно будет происходить накопление выхолощенного начальства с ростом накладных расходов на его содержание и снижением среднего уровня адекватности принимаемых решений. Но если система столкнётся с проблемами и появится дефицит ресурсов, обостряющий конкуренцию за них среди начальства, то вот тут уже начнётся перестройка иерархии – кто-то останется у руля, а кого-то определят к параше. Природа начнёт очищаться, станет меньше переоценок, появится карьерный регресс. Понятно, что самой устойчивой системой является государственная система – потому, да, чиновничий аппарат и всё, что сосредоточено вокруг него, содержит в себе больше всего таких выхолощенных начальников самого разного уровня. И без нормализации карьерного регресса бороться с этим почти невозможно, т.к. от периодических переоценок в обозримом будущем избавиться не получится