Воск в деталях

Вчера в парижском Пантеоне торжественно поставлены кенотафы Марка Блока (1886-1944) и его жены Симоны Видаль. Это большое событие для Франции, для исторической науки и для Школы Анналов, которую он вместе с Люсьеном Февром основал. Пантеон – род светского культа, в хорошем, патриотическом и гражданском, смысле этого слова. И Блок, безусловно, такого «культа» заслуживает. Более того, формирование его я чувствовал все тридцать лет, которые пребываю в медиевистике. Арон Гуревич написал в 1970-х годах предисловие к его «Апологии истории», написанной в 1942-м, в оккупированной Франции. В 1994-м он рассказывал нам о ней на лекциях, и мы все прочитали эту небольшую и очень мудрую книжку в наши 18 лет. Карло Гинзбург тоже читал. Жан-Клод Шмитт, мой учитель и ученик Ле Гоффа, цитировал ее при мне много раз, и портрет Блока стоял у него в кабинете рядом с портретом его учителя. Я видел эту живую связь своими глазами и слышал своими ушами. Блок воевал, прошел всю Первую мировую войну. Не все, возможно, знают, что сразу по ее окончании его взяли преподавать Средневековье в Страсбург, но одной из его первых научных работ стала статья о происхождении фейковых новостей с фронта. Сегодня этот простой вроде бы факт я лично воспринимаю особо. Каких только ужасов о зверстве врага, т.е. немцев, он не наслушался. И будучи сам фронтовиком, попытался послушать с холодной отстраненностью ученого. Когда сопоставляешь это с тоже вполне известным фактом, что он уничтожен Гестапо вместе с другими мучениками французского Сопротивления, то вообще читаешь все написанное им в как бы мирное (на самом деле межвоенное) время несколько иначе. Его знаменитые «Короли-чудотворцы», сначала никем толком не замеченные, на самом деле тоже история одного слуха, пусть и невинного в сравнении со слухами, которые питали бесконечную войну. Вроде исцеление золотушных – просто один из дурацких ритуалов власти. Это потом уже, десятилетия спустя, из этой великой книги, вкупе с несколькими другими, выросла вроде как новая политическая история. Если честно, я давно не слышу о школе Анналов, к которой еще более-менее относят нескольких моих парижских учителей. Журнал «Анналы» вряд ли можно считать «школой». Перенесение праха великого историка и отца-основателя вряд ли возродит нечто, никогда не бывшее институцией. Более того, мне кажется, что и мои учителя настолько разные люди, что вряд ли нам, их ученикам, коли взбрело бы такое в голову, удалось возродить некий дух Анналов, который мы еще могли уловить около 2000 года на бульваре Распай. Много лет назад в Москве я прикола ради спросил у ныне уже покойного Эмманюэля Леруа-Ладюри, каким он видит новое поколение школы, а тот мне скромно, на всю мгушную аудиторию, ответствовал, что его мол слишком рано избрали в Коллеж де Франс, поэтому он не успел вырастить новое поколение школы Анналов. Ну ОК, подумал я – и уехал в Париж. У Марка Блока, насколько я знаю, учеников тоже было немного, в Коллеж де Франс его не взяли, хотя взяли Февра. Но мало кто сравнится с Блоком как с интеллектуальным и моральным камертоном для всех последующих поколений. Если не читали «Апологию», очень советую – коротко и ясно, про наше ремесло. А то вот в России «историческую правду» уже передали от историков в ведомство Института государства и права. Не справляются…

Благодетели, наверняка среди вас есть подписчицы и подписчики дружественного Arzamas. Там вышел подкастом наш с Анной Красильщик разговор о каталанском романе Жауме Кабрé «Я исповедуюсь», одном из моих любимых романов вообще. Я сам не слушал финальную версию, но разговор у нас был серьезный. Буду рад узнать вашу реакцию. И роман, конечно, ОЧЕНЬ рекомендую - он прекрасно переведен и еще не запрещен. ЕЩЕ не запрещен… https://arzamas.academy/podcasts/339/20

Как всякий москвич, во всяком случае, коренной, переживаю за оказавшийся под угрозой Электрозавод. Это красивое здание, со множеством отсылок к истории архитектуры: от древнеримских «Черных врат» в Трире до Анжуйского замка в Неаполе и Герцогского дворца в Урбино (это только спонтанные реминисценции). Собственно, уверен, что ни у кого, включая принявших решение отправить его под нож, не вызывает сомнений его историко-художественная ценность. Вопрос в цене вопроса. Боюсь, это одна из расплат за «ситуевину», в которой мы оказались. В бесхозном состоянии такая постройка в центре города опасна. В мирное время можно было бы рассчитывать на какого-то благодетеля, инвестора, готового аккуратно и красиво все сделать – примеры реактуализации есть в обеих столицах (есть, естественно, и тьма примеров варварства). Сейчас – ищи идиота. Резонно пишут, что Мэрия могла бы то да могла бы сё. Но Мэрии, нравится нам или нет, надо думать о ПВО. 50 беспилотников в сутки – не шутка. «Беспилотные системы – технологии будущего», гордо, на фоне триколора, гласит первая страница моего бывшего университета, Высшей школы экономики. Какая здесь может быть «охрана памятников», когда враг уже не у порога, а прям тут и оборона объявляется будущим наших детей на фасаде университета. Спасение Электрозавода просто дорогое удовольствие. Мне, естественно, хочется в него верить, всем смертям на зло. Пишут, что надо писать. Одновременно, мы тут пишем во «вражеских» сетях, поэтому есть и другое авторитетное мнение: любая публичная переписка в них, все эти обмены мнениями, только раздражают власти в Москве, воспринимаются как мат на заборе. От этого опускаются руки.

Миланская Брера недавно открыла в соседнем с ней дворце Читтерио небольшое собрание частных миланской коллекций, буквально с дюжину залов. Среди разных замечательных вещей я нашел предшественника – не поверите – ФЕЙСБУКА (и фейсбук не проплатил мне эту рекламу!). Хочу о своей находке поведать миру. Чéзаре Дзаваттини (1902-1989) один из важнейших сценаристов итальянского неореализма. Больших денег не заработал, но обожал изобразительное искусство и знал всех прекрасных художников своего непростого века. И вот, представьте себе, за три лиры, за стакан в баре, за доброе слово, он чуть ли не со всех собрал полторы тысячи картин формата в районе 10х12 см. Из этих полутора тысяч полторы сотни достались этой самой «Большой Брере» и теперь выставлены. Внимание: это полторы сотни автопортретов художников, из которых состоит история итальянской живописи ХХ века. У меня не было возможности вглядеться в каждый из этих автопортретов, вывешенных вместе, эдаким гибридом иконостаса и доски почета. Показываю тех, кого люблю: Каррà, Сóффичи, Дéперо, Казорати, Балла. Просто представил себе, как все они, такие разные, соглашались оставить одному человеку такую вот весточку или память о себе. Думаю, Дзаваттини обладал недюжинным обаянием. Один автопортрет – афигуративен, но красноречив: Альберто Бурри и сюда уместил несколько клоков холстины в уходящей вдаль перспективе! Вместе все они сложились в уникальный исторический «фейсбук», книгу лиц и книгу века – того самого Новеченто, который вывел в одноименном великом фильме Бертолуччи. Надеюсь, facebook не обидится, что я ему тут генеалогию выстроил, не спросясь. Но мне кажется, что можно уловить генетическую связь между одним личным пристрастием и нашей нынешней формой трансокеанской и кроссполитической коммуникации.

Снова был в Кастельсеприо, одном из моих любимых медвежьих углов Ломбардии, под охраной ЮНЕСКО. Каждый раз поражаюсь свободе кисти неизвестного мастера VIII (как я считаю) или IX, что тоже возможно, века. Грек? У кого еще могла быть такая свобода в отношении к третьему измерению, когда вроде все вокруг такое «плоское»? С другой стороны, на «золотом алтаре» в миланском Сант-Амброджо 830-х годов свободы не меньше, но к нему больше не пускают. В общем, попытался просто поснимать лики и с вами поделиться. Мира!

Грустные вести: не стало Карло Гинзбурга (1939-2026). Этот историк был целым явлением в гуманитарных науках, из лучшего, что Италия в прошлом веке подарила и себе, и миру. В двух словах не расскажешь, но попробую, потому что трудно смириться с потерей. Его последняя книга, вышедшая год назад, называется буквально «Оковы стыда», Vincoli della vergogna. Его первая книга, написанная в 1960-х, посвящена неким «доброходцам», benandanti. Потом были героические годы микроистории как большого международного направления и разного рода «микроисторий», microstorie, которые друг другу рассказывали замечательные историки его круга, предварительно изучив их в деталях. Потом эти «микроистории» выходили статьями, книгами, материалами бесчисленных конференций. Заполучив кафедры одновременно в Италии и в Лос Анджелесе, Гинзбург способствовал распространению микроисторического подхода по разные стороны океана. В 1990-х микроистория и сам Гинзбург добрались и до только что открывшейся России. По счастью, сегодня несколько его книг можно прочесть в отличных русских переводах Михаила Андреева, Марии Архангельской, Михаила Велижева, покойного Сергея Козлова и других. В марте 2022-го Гинзбург собирался выступить в зуме, если не ошибаюсь, в московской Иностранке, но, естественно, отказался. Я его понимаю. В московских Иностранке и Историчке, по счастью, в те смутные 1990-е можно было найти с пяток Гинзбурговских книг, кроме «Сыра и червей», наверное, самой знаменитой его книги о мельнике Меноккьо, жертве инквизиции 1600 года. Книгу эту в 1995 году мне привезла из Италии мама, и она стала второй моей книжкой на итальянском после «Имени розы». Арон Гуревич, которого я тогда старался видеть часто, меня похвалил и велел читать ВСЁ. При том, что медиевистом Гинзбург все же не был, это был важный совет. Я написал тогда о Гинзбурге курсовую, в которой попытался для себя самого решить, в чем залог успеха – не коммерческого, а интеллектуального, - как самого Гинзбурга, так и всего направления. Мне нравилось не все, что он писал. Купив и прочтя, например, «Ночную историю: дешифровку шабаша», я, скорее, разочаровался, евразийские обобщения (не к ночи будь помянуты) мне показались натянутыми. Зато «Benandanti», имевшиеся вроде в Историчке, зашли прекрасно – при том, что вообще-то это его первая диссертация: хлестко, деловито, надежно, смело, и ничего лишнего несмотря на объем. Я знаю мало диссертаций, которые имели бы такое значение для дальнейшего развития науки, но они есть. Гинзбург унаследовал от матери огромный литературный талант, а от отца, одесского еврея, замученного гестапо в Риме в феврале 1944-го, историка русской литературы, еще и память о трагедии и, думаю, какую-то особую любовь к человеку страдающему. Гинзбург много писал о терпимости, нетерпимости, о ересях и их подавлении. Мы знаем и любим его по «расследованиям» и резонно заставляем читать всех студентов об «уликовой парадигме». Я специально не раз смотрел антониониевское «Фотоувеличение», из которого Гинзбург свою исследовательскую парадигму вывел. Точно могу сказать, что ни микроисторией, ни этой матрицей, ни наследием Аби Варбурга он не ограничивался и не объясним. Было что-то еще. Из-за этого «чего-то еще» мне, конечно, всегда хотелось с ним познакомиться, но я так и не решился, поскольку не было у меня строго общей с ним темы, чтобы напрашиваться. Но сейчас вот проверил: я не написал ни одной книги, в которой не цитировал бы его труды – такие разные и всегда стимулирующие идти дальше. Просто дальше идешь уже и по его следам. Очень достойная жизнь и светлая память.