nonpartisan

Соединенные Штаты — это особая страна для России. С одной стороны, мы их ненавидим. Это наш основной геополитический противник. С другой стороны, мы этим противником одержимы. В 10:00 российские телеканалы рассказывают о том, как США скоро загнутся и как они в очередной раз сделали неверный ход на международной арене. А уже в 10:30 они обсасывают мельчайшие подробности визита какого-нибудь американского посланника в Москву. Посмотрите, ему понравился блин-том-ям из «Теремка»! Как объяснить эту непоследовательность? Почему иногда кажется, что Россия ведет себя как Хельга из мультсериала «Эй, Арнольд»? Вот моя гипотеза. Корни нынешнего трека российско-американских отношений стоит искать в советском времени. Большевики быстро поняли, что мировая революция вряд ли случится в ближайшее время, и занялись строительством государства. Но откуда это государство должно было черпать легитимность? Это уже не Российская империя с ее цивилизационной миссией. Это и не национальное государство русских. Как советское государство видело смысл своего существования? Во-первых, СССР был государством, продвигающим новую модель общества — социализм. Во-вторых, СССР был сверхдержавой с большим населением, сильной армией и новой политэкономической моделью, которая позволяла выжимать все соки из населения. И в этом качестве — социалистического государства и сверхдержавы — СССР хотел получить признание от других стран. И важнее всего было признание именно от США — самой сильной на тот момент сверхдержавы и лидера капиталистического мира. СССР хотел, чтобы США признали его равным противником: это давало государству легитимность. Отсюда такое странное отношение. С одной стороны, СССР видел США как противника и бросал все силы на борьбу с ними. С другой стороны, СССР было очень важно, чтобы США признали его равным противником, поэтому ему было так важно, что американцы о нем думают. Огромные ресурсы тратились на то, чтобы бросить пыль в глаза американцам и другим нациям капиталистического мира. Вспомните хотя бы Олимпиаду, в которую СССР очень сильно вложился. Внешнеполитическая конкуренция с капиталистическим блоком и особое отношение к гостям оттуда, стремление всеми силами произвести впечатление — это две стороны одной медали. Советские лидеры пошли на реформы во многом для того, чтобы сделать СССР более конкурентоспособным в глазах противников. Но в процессе СССР распался. Новая Россия уже не видела себя как лидера социалистического мира. Но наша элита также не стала чувствовать себя частью мира западного. И поэтому вернулась к советской модели легитимации — геополитической конкуренции с США. Они просто продолжили делать то, что делали, так и не перепридумав положение России в мире после того, как мы перестали быть коммунистами. Это эффект колеи. Мне бы хотелось, чтобы в будущем наши отношения с США были более прагматическими. Нужно сотрудничать там, где есть место для сотрудничества, и конкурировать там, где есть место для конкуренции, а также больше думать о собственном развитии, а не о том, как мы смотримся из-за океана. В 90-е все занимались обогащением и так и не придумали новый образ России. От новой идентичности мы только выиграем. @nonpartisan1

В 2025 Трамп заработал на крипте больше, чем все публично торгуемые американские криптокомпании. Масштабы мошенничества и коррупции со стороны нынешней американской администрации абсолютно беспрецедентные. @nonpartisan1

Материальное неравенство не является проблемой само по себе. Реальная проблема — это бедность. Если мы считаем, что равенство важно само по себе, то мы также должны признать, что мир стал лучше, если положение одних людей ухудшится, а положение других — останется неизменным. Приведу пример. Есть два соседа. У одного две коровы. А у другого одна. Мы можем просто убить корову первого соседа — и тогда они станут равны. Стала ли ситуация более справедливой? Очевидно, что нет. Другой пример. В обществе X половина людей слепые, а половина — зрячие. Чтобы достичь равенства, мы можем просто выколоть глаза зрячим. Стало ли общество X более справедливым? Проблема не в том, что у богатого больше, чем у бедного. Проблема в том, что есть бедность. @nonpartisan1

Парадокс силы: как Трамп подрывает американскую мощь и какие уроки из этого может извлечь Россия 2/2 Трамп ломает эту систему. Политолог Стивен Уолт называет внешнюю политику США при Трампе хищническим гегемонизмом. Трамп использует военную и экономическую мощь США, чтобы давить на другие страны и извлекать таким образом выгоду. Он не верит в возможность сотрудничества. Международные отношения для него — это игра с нулевой суммой. Именно поэтому Трамп так озабочен дефицитами в торговле с другими странами и пытается перераспределить средства в пользу США при помощи пошлин. Стратегия давления не работает по двум причинам. Первая причина заключается в том, что у США недостаточно сил для того, чтобы давить на врагов. Трамп проиграл торговую войну с Китаем — у мастера Си нашлись очень мощные козыри в виде экспортных ограничений на редкоземельные металлы. Трамп также проиграл войну с Ираном. У временно обезглавленного режима аятолл нашелся мощный козырь в виде Ормузского пролива. Его перекрытие сильно ударило по союзникам США в регионе и подтолкнуло Трампа сесть за стол переговоров. Вторая причина гораздо важнее для моего аргумента. Политика Трампа бьет по союзникам США. Трамп ввел пошлины против своих самых больших друзей: Мексики, Канады, Британии, ЕС, Японии и Южной Кореи. Он пытался давлением и угрозами заставить Данию передать ему часть своей территории. Проиграв войну в Иране, он угрожал всем тем, кто не поддержал его обреченную на провал авантюру. Вся его политика построена на личных отношениях и идет в обход международных институтов, ограничивающих власть США. Внешняя политика Трампа подрывает ключевой столп американской мощи: умение создавать альянсы. Давление на другие страны и действия в обход институтов подрывают доверие. Союзники видят, что Америка теперь не ограничивает себя. В результате они будут сторониться США и больше полагаться на себя. А в будущем, возможно, даже будут пытаться подорвать американскую мощь. И ситуацию вряд ли исправит новый президент-демократ. Сама возможность избрания кого-то вроде Трампа создает большую неопределенность и мешает восстановлению доверительных отношений. Как на это все должна смотреть Россия? С одной стороны, кто-то может обрадоваться. Ведь те, кого мы считаем противником, выстрелили себе в ногу. С другой стороны, дестабилизация pax americana несет большие риски для всего мира, включая Россию. Западный мир во главе с США был хотя бы предсказуем. Но кто знает, что он будет представлять собой без единого центра. Бывшие американские союзники могут начать милитаризироваться и создавать свое ядерное оружие. Разве это не угроза нашей безопасности? Я также думаю, что мы должны извлечь уроки из ослабления США. Как я писал выше, ключ к американской мощи — это умение создавать альянсы. США времен pax americana были сильны во многом благодаря своей мягкой силе. Мы, к сожалению, так и не научились ей пользоваться в полной мере. Варшавский договор держался во многом на силе и притягательности коммунизма. Когда все перестали верить в коммунизм, порядок, основанный на силе, протянул недолго, а потом бывшие союзники побежали под американский ядерный зонтик. На постсоветском пространстве Россия так и не смогла построить привлекательный для всех стран региона альянс. И здесь нам стоит поучиться у тех, кого мы считаем врагами. В будущем мы должны создать такую региональную международную систему, где наша мощь была бы ограничена. Только так мы можем стать по-настоящему сильными. @nonpartisan1

Парадокс силы: как Трамп подрывает американскую мощь и какие уроки из этого может извлечь Россия 1/2 Российские политики часто говорят о закате США и постепенном переходе к многополярному миру. Они, конечно, выдают желаемое за действительное. Но не заметить падения американской мощи довольно трудно. Отчасти это процесс естественный. Превосходство США после ВМВ и конца холодной войны — это аномалия, которая не могла продержаться слишком долго. Отчасти же это процесс рукотворный. Я думаю, что Дональд Трамп в данный момент подрывает американскую мощь — и далее объясню почему, а также покажу, какие уроки из этого может извлечь Россия. Начну с философского вопроса: в чем сила? Если мы говорим о странах, то на ум в первую очередь приходят экономика, вооружение и люди. Представим себе страну, у которой все это есть в избытке. Достаточно ли этого, чтобы назвать ее сильной? Я думаю, что нет. Для полноценной мощи нужно, чтобы какое-то количество других стран было на твоей стороне. Чтобы быть по-настоящему сильной страной, тебе нужны альянсы. Но, возможно, альянсы идут пакетом с экономикой, вооружением и людьми? Ведь все захотят дружить со страной, у которой есть ресурсы и военный потенциал? На самом деле нет. Для альянсов нужно доверие, и с ним у стран, обладающих огромной физической мощью, есть проблемы. Страны поменьше их боятся: а что, если сильная держава их обманет и присвоит себе все, что они заработали вместе? Хороший пример можно найти в одной из басен Эзопа. Лев, лиса, шакал и волк заключают союз для совместной охоты. Однако когда добыча поймана, лев забирает ее целиком, и никто не может оспорить это решение — ведь он самый сильный. Обычно слабые игроки предвидят такой исход. Они предпочитают либо вовсе не вступать в альянсы с превосходящим по силе игроком, либо подорвать его возможности, чтобы он не мог забрать себе всю добычу. Это порождает то, что в социальной теории называют парадоксом силы: самый сильный не может воспользоваться своей силой именно потому, что он самый сильный. Как тогда сильному игроку реализовать свой потенциал? Ему нужно убедить более слабых игроков в том, что ему можно доверять. Это можно сделать только на практике: не использовать силу против союзников, не обманывать их, а иногда делиться и не ждать ничего взамен. Именно на такой стратегии держалась мощь США. Политолог Джон Айкенберри в книге «После победы» показывает, что после больших войн державы-победительницы очень сильны, но из-за этого им труднее собрать вокруг себя союзников. Остальные боятся, что сильная держава просто заберет все себе. Поэтому после 1815 года Британия и Россия так и не смогли создать по-настоящему прочный европейский альянс: они не были готовы ограничить свою мощь. США после Второй мировой поступили иначе — много делились и ограничили себя при помощи институтов и правил. Тут, конечно, стоит упомянуть, что ограничения не работали на врагов и не всегда работали в случае союзников. Продолжение @nonpartisan1

В защиту индивидуализма, или почему я не люблю группы 2/2 Есть еще одно важное измерение этой проблемы. Группы думают в черно-белых категориях. Между черным и белым может быть куча различных вариаций серого — с их помощью можно гораздо точнее описывать мир. Однако членам группы проще договориться называть что-то либо черным, либо белым. Бесконечные споры о степени серости ломают групповое единство. Мышление в черно-белых категориях, однако, приводит к искаженному восприятию реальности и плохим решениям. Поддерживая единство, группы делают много странных или глупых вещей. Например, ритуалы. Группе важно вбить в голову всех своих членов одно и то же. Как писал Дюркгейм, ритуал помогает синхронизировать коллективные представления. Он может быть прекрасным танцем, а может — киданием фекалий, жертвоприношением или оплевыванием изображений врагов. Многие ритуалы построены вокруг демонстрации лояльности. Именно поэтому, например, существуют ритуалы инициации, где новичков порой просят делать очень странные вещи. В психологии изучают такой феномен, как стратегическая глупость. Иногда группа требует от своих членов показывать лояльность, говоря публично откровенную чушь. Например, частью коммунистической идеологии в Китае и Северной Корее была вера в сверхъестественные способности вождей. Говоря такие глупости, можно было показать, какой вы хороший коммунист. Окей, группы — это плохо. Они жестокие и тупые. Но какую форму социальности может предложить индивидуализм? Эволюционный психолог Дэвид Пинсоф предлагает разделять группу и толпу. Я думаю, что хорошее общество — это скорее толпа, а не группа или много групп. Толпы умны. В толпе никто не навязывает никому свою волю — она поощряет социальные эксперименты. Люди могут самоорганизовываться, могут идти небольшими группами, а могут — поодиночке. В толпе все немного чужие друг другу, но все еще склонны подать другому руку помощи. Искусство и наука — лучшие проявления человеческой социальности — это скорее толпы, а не группы. Скорее всего, я все еще не убедил вас. Возможно, наука поможет мне это сделать. Исследования социальных ученых показывают, что индивидуалистические общества лучше коллективистских по куче разных показателей. Например, в них выше подушевой ВВП и ниже уровень коррупции. Это подтверждает мои соображения о том, что толпы умнее групп. Также исследования показывают, что в индивидуалистических обществах выше социальное доверие, альтруизм, солидарность и гражданское участие (см. предыдущую ссылку). Как я говорил выше, эти общества совсем не аморальные и хищнические — все ровно наоборот! Что также удивительно, в индивидуалистических обществах государства чаще занимаются перераспределением, а люди чаще это поддерживают. Так что, если вы придерживаетесь умеренно левых взглядов, то вы тоже должны быть индивидуалистом. Это может показаться странным, но в индивидуалистических обществах люди чувствуют себя менее одиноко. Философ Уилл Кимлика когда-то писал, что мы ценим нашу группу больше, когда мы можем ее выбрать. Коллективистские общества запирают людей в своих группах. Если группа человеку не подходит, то он будет чувствовать себя несчастным и одиноким. В индивидуалистических обществах люди могут выбирать свои союзы — и это делает группы более ценными. Индивидуализм не отменяет солидарность — он просто не позволяет группам пожирать человека целиком. Он дает нам право выбирать, с кем быть, кому помогать и во что верить. Поэтому хорошее общество — это не большая семья, где все следят друг за другом, а свободная толпа, где люди остаются разными, но все равно способны держаться вместе. @nonpartisan1

В защиту индивидуализма, или почему я не люблю группы 1/2 Никто не любит индивидуализм. И вы, скорее всего, тоже. Мэр Нью-Йорка Зоран Мамдани когда-то сказал, что нужно заменить холод «индивидуализма на теплоту коллективизма». Красиво сказано! Что-то похожее я слышал от Дугина. Если американский либерал и русский консерватор в чем-то согласны, то это что-то да значит. На первый взгляд, коллективизм гораздо лучше индивидуализма. Представьте себе два общества. В одном все другу другу доверяют и помогают. А в другом — процветает эгоизм и жестокая конкуренция. Скорее всего, большинство из вас предпочло бы первое общество второму. Вряд ли кто-то будет спорить с тем, что доверие и поддержка — это хорошо. Возможно, индивидуалисты — сумасшедшие? Неужели они хотят жить в обществе, где все друг другу волки? Было бы странно! Я индивидуалист, и сегодня я попытаюсь изменить ваше отношение к этой идее. Индивидуализм — это модель общества, где человека воспринимают прежде всего как самостоятельного индивида, а не как представителя семьи, клана, религии, этноса или другой группы. Коллективизм, наоборот, означает, что человек сильнее встроен в группы происхождения и связан с ними взаимными обязательствами. В рамках индивидуализма речь не идет об отказе от солидарности с другими, а лишь о другом понимании солидарности. Она здесь основана на уважении к личному пространству другого человека, а не на принципе «своим все, а другим — ничего». Никто не должен лезть в вашу жизнь без спроса, а если кто-то попытается, то остальные должны встать на его защиту. Индивидуализм гораздо лучше коллективизма! Мой аргумент прост: группы — это плохо. Философ Жан-Поль Сартр писал: «Ад — это другие». Он абсолютно прав, если речь идет о группах. Безусловно, это необходимое зло. Вступая в группу, мы можем достичь того, чего не могли бы достичь в одиночку. Завалить мамонта гораздо проще, когда вас больше одного. Выгоды, однако, сопровождаются большими издержками. И чем сильнее общество опирается на группы, тем больше эти издержки. Во-первых, группы жестокие. Глава клана навязывает свою волю всем остальным — особенно женщинам. Этнические и религиозные группы преследуют меньшинства. В Римской империи язычники преследовали христиан. В средневековой Европе католическая церковь навязывала свою веру всем остальным. Строительство наций также идет рука об руку с насилием. Несогласные или те, кто не вышел цветом кожи, отправляются на виселицу или в газовую камеру. Группы также постоянно конфликтуют. Коллективистские общества полны конфликтов между кланами, этносами и религиозными группами. Иногда они могут перерастать в гражданскую войну. В раннее Новое время Европа утонула в религиозных войнах. Разные группы христиан долго убивали друг друга из-за того, что не смогли договориться о толковании одной книги. Современное государство появилось во многом для того, чтобы остановить этот межрегиональный групповой конфликт. Спустя некоторое время люди начали образовывать группы вокруг своих государств. Так появился национализм, а вместе с ним и военные конфликты на национальной почве. Во-вторых, группы тупые. Обычно группа пытается действовать как единое целое, собраться в одного большого пауэр рейнджера. Для поддержания единства нужно согласиться по ряду вопросов: кто мы? что нам следует делать? как нам следует это делать? Если согласия нет, то группа распадается. Из-за таких проблем координации группы плохо умеют думать. Когда кто-то ставит под сомнение принципы группы, он воспринимается остальными не просто как любитель поспорить, а как угроза. Сократа казнили не за философскую дискуссию. Власти Афин посчитали, что его критика угрожает групповому единству. В психологии этот феномен называется groupthink. Группы ставят согласие выше независимого мышления. И это часто приводит к принятию плохих решений. Продолжение

Друзья! 27 июня в 12:00 к нам придет Михаил Сосновский – историк, автор канала «Стальной Шлем» и наш дорогой друг – с лекцией о сломе конституционного права в Веймарской республике. Как конституционные механизмы – выборы, чрезвычайные полномочия, парламентские процедуры – были использованы против самого конституционализма? В какой момент закончилась легальность и началась диктатура? И что история Веймарской республики говорит нам о хрупкости правового государства? Субботнее утро определенно стоит провести за разговором о крахе конституционализма 🚬 Встреча пройдет в online-формате, ссылка на подключение будет опубликована в нашем чате. Модератор — Александр Горобец.

Забавно, что зеленые пугают всех смертью от жары в будущем, а сами заставляют людей умирать от жары уже сейчас. Прогрев перед будущим потеплением. @nonpartisan1

Почему правые левеют, а левые правеют? Современные американские правые часто звучат как социалисты. Недавно я писал о том, что Джей Ди Вэнс в своей новой книге защищает профсоюзы. Как такие вещи может говорить правый? Часть американских левых при этом все чаще звучит как правые сторонники капитализма. Например, известные левые журналисты Эзра Кляйн и Дерек Томпсон написали целую книгу, где призывают дерегулировать рынок жилья. Как левые могут писать такие вещи? Разве они не должны ненавидеть капитализм? Если вас это удивляет, значит, вы неправильно понимаете политический спектр. Для многих людей политика — это вечная война левых и правых. Причем левость и правость всегда имеют одно и то же значение и отсылают к конкретным политическим идеалам: равенство против иерархии, коллективизм против индивидуализма, большое государство против маленького. Как будто люди пришли к этим идеалам во время Французской революции и с тех пор продолжают их отстаивать. Против этой упрощенной теории политики можно привести множество аргументов, но я ограничусь одним. Значение терминов «правый» и «левый» меняется в зависимости от времени и места. Правые в Европе сильно отличались от правых в США. Правые в 1930-е годы сильно отличались от правых в 1970-е. Если считать эти категории неизменными, придется признать, что Гитлер и Милтон Фридман — это правые в одном и том же смысле слова. Левое и правое — это не столько устойчивые наборы идей, сколько обозначения социальных коалиций и их интересов. Политика строится не вокруг вечной борьбы двух идеалов, а вокруг конкуренции групп за власть. В демократиях политики стремятся собрать максимально широкую коалицию избирателей и под нее формулируют месседжи. Но интересы групп меняются, коалиции перестраиваются — и вместе с ними меняется смысл слов «левый» и «правый». Что означают термины «левый» и «правый» сегодня? В книге «Трансформация европейской социал-демократии» политолог Герберт Китчелт показывает, как менялись политические координаты в послевоенной Европе. Он пишет, что партии постепенно переходили от экономического противостояния к культурному. Мне кажется, что схожие процессы происходят и в США. Если раньше противостояние левых и правых в основном отсылало к оппозиции социализма и капитализма, то сегодня это скорее война между консерваторами и прогрессистами. На первый план выходят вопросы ценностей, религии, миграции, семьи и образа жизни. Экономика уходит на второй план, поэтому разные политические лагеря могут занимать разные позиции по экономическим вопросам. Джей Ди Вэнс топит за профсоюзы не потому, что он стал левым, а потому что, по его мнению, это поддерживает семейные и консервативные ценности. Левые прогрессисты хотят дерегулировать рынок жилья не потому, что они стали правыми, а потому что таким образом хотят поддержать прогрессивный, городской образ жизни. Все это отражает изменение социальных коалиций: часть менее образованного, сельского рабочего класса перешла к правым, а более образованные городские жители сдвинулись влево. Подробнее об этой трансформации поговорим в следующих постах. Если хотите больше узнать о том, как работает политика, записывайтесь на наш с Political Animals курс. @nonpartisan1