Владимир Набоков. Лайфстайл

Обедал: битки и шоколадный студень. 1926 год, 5 июля 27 лет

В поезде Я выехал давно, и вечер неродной рдел над равниною нерусской, и стихословили колёса подо мной, и я уснул на лавке узкой. Мне снились дачные вокзалы, смех, весна, и, окружённый тряской бездной, очнулся я, привстал, и ночь была душна, и замедлялся ямб железный. По занавеске свет, как призрак, проходил. Внимая трепету и тренью смолкающих колёс, я раму опустил: пахнуло сыростью, сиренью. Была передо мной вся молодость моя: плетень, рябина подле клёна, чернеющий навес, и мокрая скамья, и станционная икона. И это длилось миг… Блестя, поплыли прочь скамья, кусты, фонарь смиренный. Вот хлынула опять чудовищная ночь, и мчусь я, крошечный и пленный. Дорога чёрная, без цели, без конца, толчки глухие, вздох и выдох, и жалоба колёс, как повесть беглеца о прежних тюрьмах и обидах. 1921 год, 4 июля 22 года

А вечере один из присутствующих утверждал, что танцем можно все выразить, – что можно танцевать «бесконечность». Я возразил, что нельзя танцевать без конечностей. 1926 год, 3 июля 27 лет

Россия стала чудовищно провинциальной. 1962 год, июль 63 года

На днях отметил упоительного мурмурика, – которого сегодня и купил. Он совсем кругленький, пятачок премилый, – и весь он не больше виноградины. 1926 год, 1 июля 27 лет

Пошел стричься. Посередине парикмахерской на высоченном табурете, закутанная в простыню, спускающуюся почти до пола, сидела совсем маленькая девочка, нагнув золотисто-желтую голову, и вся морщилась, в ужасе закрывала глаза, когда парикмахер ей подравнивал волосы на лбу и затем прыскал в нее из огромного флакона. Сам я вышел оттуда с кругленькой и молоденькой головой. 1926 год, 30 июня 27 лет

Блещи, пока блещется. Защита Лужина

Мы все – письма, идущие к Богу. 1926 год, 28 июня 27 лет

Встал поздно, одевался не спеша, долго делал гимнастику. 1926 год, 27 июня 27 лет

Если ветер судьбы, ради шутки, дохнув, забросит меня в тот город желанный и жуткий, где ты вянешь день ото дня, и если на улице яркой иль в гостях, у новых друзей, или там, у дворца, под аркой, средь лунных круглых теней, мы встретимся вновь, – о Боже, как мы будем плакать тогда о том, что мы стали несхожи за эти глухие года; о юности, в юность влюблённой, о великой её мечте; о том, что дома на Мильонной на вид уж совсем не те. 1922 год 23 года