Митин журнал

Эта неделя была печальна, так как мы имели несчастье потерять нашего Родрига Бланшмарина. Вы знаете, как он любил проводников гуарани. Он заставлял нас изучать их язык, потому что не было никакой надежды, что они научатся нашему, – их язык, состоящий исключительно из слов любви, и подчас таких забористых, что из-за простых терминов на уроках рукоделья французский посол в Парагвае принужден был взять свою дочь из школы. Ужины, охота за орхидеями, ловля железистой рыбы, которую вытаскивают из Ориноко магнитами, – все это для наших гуарани (и для нас) было делами любви. Солнце, луна или обезьяны, пронзающие кроны орхидей, которые возникают на первой же развилке ствола и простираются на сорок метров, – все это было для них (и нас) только инструментами любви, и когда нам иногда приходилось говорить между собой по-французски, мы испытывали холод, что охватывает тело, когда выходишь из теплой реки. Представьте себе, г-н Гилле! Имя прилагательное помещается на языке гуарани в самой сердцевине существительного, артикль – в сердцевине прилагательного, апостроф – в сердцевине артикля. Иногда мы видели, как наши гуарани целовали и ласкали туземцев, – это они старались выведать, они расспрашивали, где брод. Единственная женщина гуарани была с нами. Она служила тому, чтобы еще удваивать их вожделеющий словарь: язык мужчин и женщин у гуарани различен. Один из наших ловцов орхидей вывихнул себе что-то на самой развилине красного дерева. Родриг вызвался снять его оттуда. И тут, увы, нам пришлось употребить самое нежное из слов гуарани, которое означает – смерть. Ах, как тяжело было вставлять в середину этого слова имя молодого Бланшмарина и все его качества! Он опустил веревку до половины пути и держал ее обеими руками, и не мог отразить нападения маленькой змейки, ползшей по стволу с вершины, потому что он не захотел бросить раненого. Когда он умер, каждый из гуарани высосал кровь из раны, чтобы на небе он был здоров, и погладил разорванные подвязки, простертые у его икр подобно божественным змеям, рожденным в самопожертвовании. И мы подняли его, согласно их обычаю, на вершину самого высокого дерева, над самыми высокими цветами. (Жан Жироду, "Жюльетта в стране мужчин")

Первая повесть Джеймса Парди «63: Dream Palace» долго не могла найти издателя. В 1957 году книга все-таки вышла, но ее растоптали критики. Только Эдит Ситуэлл в Англии справедливо написала, что Парди гений. В 2009 году Парди умер в Америке, так его и не оценившей. Его прах был переправлен в Данию. Там он пролежал 10 лет, и в 2019 году был захоронен в Англии, на сельском кладбище, где покоится Ситуэлл. Возможно, это единственный случай в истории литературы, когда писатель и автор лучшей рецензии на его дебютную книгу дожидаются Страшного суда в соседних могилах. Я недавно узнал об этом странном ритуале и тут же, повинуясь принципу синхронистичности, обнаружил эту самую книгу в итальянском переводе. В Библиотеке Марчиана она стала элементом скульптуры Лары Фаваретто (в древности мы с Леной Костылевой бегали по ее выставке в Эрмитаже), представляющей собой стеллаж, наполненный книгами, в которые Л.Ф. положила загадочные картинки. В «Дворце снов» спрятана фотография рабочих, водружающих на колонну увесистую капитель. Парди, называвшему себя чудовищем, это могло бы понравиться.

Два слова я повторяю в последние дни. Первое — «шаривари». Оно сыграло в моей жизни важную роль, потому что в Мюнхене, куда я в далекой юности сбежал из Москвы, была (и есть) музыкальная радиостанция Шаривари, и у меня в машине она постоянно пела что-нибудь вдохновляющее. Я не слышал это слово много лет и тут встретил на шотландской выставке, посвященной остракизму. А шаривари, если вы не знаете,— это ритуал публичного глумления над изгоем. И второе слово — «лубуго». Это ткань, из которой в Уганде делают саваны. На лубуго пишет картины Майкл Армитидж, поэтому в них зачастую появляются неожиданные прорехи. Вот эта картина называется «Три парня на рассвете», и на ней изображены токсикоманы, которые нанюхались клея и окружены галлюцинациями, похожими на фламинго.

Две вазы Виничио Вианелло из цикла «Ядерный взрыв» (1952) и суровая модель, одну из них рекламирующая. Самые смешные экспонаты на выставке послевоенного венецианского стекла. Жаль, что вазы не запустили в серийное производство: ядерный взрыв способен украсить почти любую гостиную.

Конечно же, выставка «Тебе сюда не надо» оказалась в точности для меня. Здесь собраны все прижизненные упоминания Дюшана — в газетных рецензиях, светской хронике, мемуарах, памфлетах, стихотворениях и политических речах, в том числе и на русском языке. «Обнаженная, спускающаяся по лестнице» произвела такой фурор в Америке, что о ней написал президент Рузвельт, породила немало карикатур и упоминалась в бульварных романах, популярных брошюрах «Искусство ли это?» и в дамских журналах рядом с рекламой холодильников. Есть смешные вещи: например, заметка в журнале Time в 1942 году о бегстве Дюшана из Франции (здесь «Обнаженная» тоже помогла). Вот она полностью: Марсель Дюшан: «Путешествие было просто восхитительным». Дадаист Дюшан словно приобрел веселое путешествие в агентстве Кука. Выдавая себя за торговца сыром, он без проблем выбрался из оккупированной Франции и получил американскую визу в Марселе на основании рекомендации друга из Голливуда (писателя Уолтера Конрада Аренсбурга, купившего его картину «Обнаженная, спускающаяся по лестнице»). «От Марселя до Касабланки все наши огни сияли, — рассказывает он. — Погода была прекрасная, и путешествие было просто восхитительным. Я пересекал Атлантику 13 раз, и это было лучшее плавание из всех. Каждый вечер мы танцевали на палубе…» Он сказал, что и немцы, и британцы санкционировали это путешествие. Художник Дюшан, который однажды представил на выставке лопату с подробным эссе о ее художественном значении, планирует обзавестись студией и писать картины, «если придет в голову новая идея». Тем временем он работает над своим «Избранным». Оно представляет собой собрание репродукций его работ с 1910 года в картонных коробках. В конечном итоге он намерен заключить коробки в красивые кожаные футляры. (Это, конечно, вполне соответствует нынешнему времени, когда кто-то, как Беньямин, кончает с собой от безысходности, а кто-то плывет в каюте первого класса и каждый вечер танцует. И на то, и на другое имеется воля Божья).

Жалею, что в свой путеводитель по венецианской биеннале я не включил произведения, существующие только в дополненной реальности. Например, вот этот опус Уильяма Форсайта — 4 самолетика, которые тащат транспаранты со строками частушки: Lift your head To those on high Then yell fuckers Why the fuck why Не знаю, почему всемирно известный восьмидесятилетний хореограф решил сделать такую гривуазную вещь, но она по большому счету отвечает на многие онтологические вопросы.

Виды красивого города Микулова (Никольсбурга). Верхняя синагога, где служил рабби Лёв (нижнюю снесли при коммунистах), скульптура Ярослава Роны в замковом саду (это тот Рона, который изваял памятник Кафке в Праге, тоже возле синагоги) и недавно открытая после реставрации усыпальница Дитрихштайнов, несколько столетий управлявших городом. Последняя представительница рода, 94-летняя княгиня Мерседес Дитрихштайн, живет в Аргентине и безуспешно пытается вернуть себе замок и склеп. Гробы (а их больше 50) фотографировать запрещено, но зато я запечатлел маленькую Черную мадонну и ее приятеля-ангела.

В свое время я собирался в Софию, когда Роберт Уилсон поставил там спектакль по пьесе Шекспира «Бурята», но это были непроницаемо-ковидные времена, и я решил дождаться гастролей театра Ивана Вазова в Австро-Венгрии. И дождался. Это идеальная работа позднего Уилсона: царское равнодушие к трагизму бытия, зато каждый луч света и каждый носовой платок идеально придуманы. Центральный образ — ночное небо (звездам числа нет, бездне дна), и всё синхронно сверкает, даже перчатки и волшебная палочка Просперо. Уилсон отважно адаптировал текст, некоторые фразы звучат несколько раз, как магические заклинания в фильме Киры Муратовой. Зато добавились музыкальные номера из репертуара дискотеки для мертвецов — Such a Perfect Day, Innocent When You Dream и т. п. — но публику в венском Бургтеатре это ничуть не фраппировало. В конце концов, все имеют право на сентиментальное простодушие — и Уилсон, и Вазов, и даже Шекспир.

На ближайшем аукционе «Антиквариум» 13 июня появятся три лота из моей гигантской коллекции самиздата — то, что не было надобности и желания эвакуировать. Это машинописная книга Льва Рубинштейна, выпущенная издательством «Митин журнал» ровно 40 лет назад, сборник Володи Эрля, изготовленный им собственноручно, и самый восхитительный объект: мемуары Георгия Иванова, которые я перепечатал на машинке, будучи учеником 9 класса средней школы (там это не указано, но поверьте на слово). Стартовая цена смехотворная, Курентзис берет за наполнение воздуха звуками в 666 раз больше. Если у вас в руках окажутся эти три рукописи, вы научитесь повелевать миром.