Дима Кириченко

Я начинал прошлый год молодым, весёлым, холостым и без долгов. А закончил — когда мне 30, я женат, у меня есть дочь и долг в 6 миллионов. Я произношу эту цифру вслух, когда чищу зубы. Смотрю в зеркало и говорю: «Шесть миллионов». Соседка заходит с пакетами в лифт, просит нажать на шестой. А я про себя думаю: «У тебя этаж шестой, а у меня долг в шесть миллионов, представь?». Сижу с другом, разговор идёт: «Ну как ты вообще?». И я так спокойно: «Шесть миллионов, брат. Давят». А вечером я ложусь спать, выключаю свет и в темноте произношу цифру шёпотом, почти как молитву. Не чтобы стало легче, а ради удовольствия. Шесть миллионов. Всего под 6% процентов.

Дракончик в автобусах Сочи означает, что водителю можно заплатить наличкой. В два раза дешевле, чем картой. Потому что в карман. — Зарплаты не хватает, денег нет, приходится так зарабатывать, — и смеётся. А мне только это и нужно. Я знаю ответ, но каждый раз всё равно спрашиваю. Что за дракончик? Почему он в каждом втором автобусе? А мужики хвастаются, как круто они в автопарке придумали. Мужики вообще любят хвастаться. Ну и, действительно, придумали круто. И это не лицемерие. Это особая форма логики: наверху воруют, потому что сволочи. А я ворую, потому что жизнь такая.

Моя дочь спросит меня, когда вырастет: «Папа, а что ты делал, когда всё это происходило?». Я честно ей отвечу: «Я варил тебе кашу, дочь. И старался, чтобы она не пригорела. Я менял тебе подгузники и учил держать ложку. Я зарабатывал деньги, чтобы купить тебе нормальную обувь на зиму. И я писал тексты. Смешные и глупые, но свои. Вот что я делал». Может, она скажет, что я был обывателем и прятал голову в песок, раз не задавал вопросы государству. А я ей скажу, что песок был влажный и из него отлично строятся замки. И что в мире, где орут репродукторы и рушатся башни, построить маленький замок из песка для своей семьи — это не подвиг, а просто единственное, что имеет смысл. Я не противопоставлял себя государству, дочь. Я просто построил своё. Своё маленькое государство внутри этого большого и злого. И в нём были свои законы: любить жену, кормить дочь и никогда не задавать вопросы тем, кто мне всё равно не ответит.

Когда мне предлагают помощь, мне становится не по себе. Как будто внутри включается счётчик, маленький такой метроном, и он тикает: должен, должен, должен. Мне предлагают помощь, а я уже прикидываю, чем отдавать. Не деньгами, нет. Деньги — это слишком просто. А что, если пройдет время и этот человек напомнит, что когда-то помог? И посмотрит на меня так, будто я ему теперь чем-то обязан. Что он попросит? Когда? Насколько это будет невовремя? Я сразу начинаю прокручивать сценарии. Мне не приходит в голову, что человеку правда не сложно. Что он просто хочет сделать добро. Нет, думаю я, в долги ты меня не загонишь. Пойди отсюда, пиздюк, я буду мучаться сам.

Известный футболист Дмитрий Кириченко славится своей скоростью. Однажды он забил мяч через 67 секунд после начала матча. Не зря говорят, что люди с одинаковыми именами и фамилиями очень похожи между собой.

Обычно женщины не любят экономных. Для них мы хуже импотентов. Импотент хотя бы не виноват, а мы, сука, постоянно считаем копейки. Нас называют жмотами, жадинами, иногда даже скрягами. Убеждают, что щедрость — один из главных мужских атрибутов. А потом они выходят за нас замуж. Рожают детей. Потом взрослеют, немного умнеют — и вдруг выясняют ужасную вещь: со жмотом почему-то спокойно. Жмот почему-то помогает по дому. Жмот почему-то мало работает и много проводит время с семьей. Просто он посчитал, сто раз посчитал, и оказалось, что если не баловать всех женщин в мире, можно неплохо накопить, чтобы редко работать и видеть, как ребёнок учится ходить. И тут-то до них доходит. Медленно, как в старом советском кино, где герой прозревает где-то к финалу. А может он вовсе и не жмот?

Отказ от покупки — акт величайшей внутренней свободы. Гораздо более значительный, чем сама покупка. Купить может любой дурак. Для этого нужно просто отдать деньги. А вот не купить, когда тебя со всех сторон обкладывают рекламой, когда алгоритмы знают, что ты искал в три часа ночи, когда друзья хвастаются — для этого нужны огромные яйца. Или, как в моём случае, природная жадность и лень. Я заходил вчера в магазин за хлебом. Вышел с хлебом. Это была победа. Чистая, безоговорочная капитуляция полок с чипсами, сырами и акционными настойками. Я прошёл сквозь этот строй соблазнов, как монах сквозь бордель. Я сэкономил не просто пару тысяч рублей на каких-нибудь копчёных хренях. Я сэкономил кусок своей жизни, который пришлось бы потратить, чтобы эти две тысячи рублей заработать. Я удлинил свою жизнь на пятнадцать минут. А если так делать каждый день, то к пенсии скопится целый дополнительный год. Год, который я смогу потратить на то, чтобы лежать и думать о том, как хорошо я всю жизнь экономил.

Я на каникулах, дайте буст. Хоть жизнь вам покажу https://t.me/boost/metr705

В сорок пятом году, когда русские вошли в Берлин, каждый солдат считал своим долгом расписаться углём на Рейхстаге и по настроению обоссать его стены. Вонь стояла добрая, — пишет в своих дневниках Никулин. В основном на стенах оставляли первое, что придет в голову: «Мы отомстили!», «Мы из Сталинграда!», «Здесь были русские!». Незаурядно выразиться сумел только один — некий Сидоров. Во дворе Рейхстага стояла конная статуя одного из князей Священной Римской империи. Снизу, у основания, имелась бронзовая доска с его родословной и перечнем великих людей Германии: Гёте, Шиллер, Мольтке, Шлиффен и другие. Она была жирно перечеркнута, а ниже написано следующее: «Ебал я вас всех! Сидоров».

В детстве я боялся, что умру от того, что описаюсь во сне и меня застыдят. Потом — что не устроюсь в жизни. Сейчас я боюсь, что у меня оторвётся тромб и закупорит лёгочную артерию. Но больше всего я боюсь холестериновых бляшек. Что их накопится столько, что случится инсульт и он заденет мои лобные доли. Ладно, если я просто не проснусь. Хуже, если проснусь дурачком. Буду бегать по двору с картонным автоматом, а в это время кто-то будет трахать мою жену. Этого бы совсем не хотелось.