Книгосмотр. Больно, но по делу

Вскрыть Гоголя: внутри скрепы оказался живой человек   Россия — страна, где мёртвых писателей любят крепче, чем живых, потому что мёртвые не скандалят в телеграме, не уезжают в Тбилиси и не возражают, когда их задним числом назначают духовной скрепой. Если вы думаете, что Гоголь — это школьный портрет с печальным носом и вопрос на ЕГЭ «в чём смысл немой сцены?», то Алексей Небоходов сейчас возьмёт этот портрет, перевернёт вверх дном и вытрясет оттуда такое, что вы побежите за валокордином в «Пятёрочку».   Роман «Дело об украденной скрепе» — это обыск в государственной скрепной лавке, которая двести лет торговала мёртвыми классиками, как тётя Зина на Черкизоне торгует поддельным «Гуччи». Берёшь покойника, клеишь бирку «духовная скрепа, основоположник», ставишь ценник — народ хавает, кто ж проверит.   Небоходов проверил. Сидел дома, перечитывал Гоголя, хрустел сушками — и вдруг, как собака на прогулке, унюхал: за каждой страницей воняет не литературой, а конторой. «Ревизор» — пьеса, где каждый чиновник показан таким болваном, что хочется засунуть ему табель о рангах в то место, откуда растут полномочия, — прошла цензуру при живом Николае I? Пушкин всю жизнь просил выпустить за границу и помер невыездным, как бухгалтер оборонного завода. А Гоголю — носатому хохлу без копейки — пожалуйста: паспорт, пенсион, «живите в Риме, кушайте пасту». Небоходову щёлкнуло. И он нырнул на склад, как сантехник в канализацию.   А там: ночная эксгумация 1931 года — в гробу вместо черепа пустота, как в голове у выпускника ЕГЭ. Миллионер Бахрушин, собиравший черепа знаменитостей как ваша тёща — магнитики из Антальи. Агент ОГПУ с наганом, притворившийся родственником Гоголя. И вишенка — спальня Зимнего дворца: Николай I после того, как употребил фрейлину Смирнову-Россет, роняет: «Познакомьтесь с этим хохлом. Поближе». Мундир на стуле, платье на подлокотнике. Вся русская литература родилась из постельного поручения.   Капитан ФСБ Мареев — продавец-консультант в «Скрепах и Кo». «Слюнтяй», — говорит про Гоголя. Двадцать лет на содержании и не выдал результат. Он не жестокий — просто не различает людей и функции, как дальтоник не различает красный и зелёный. Лудинский — помощник президента, и если вам мерещится Мединский, то вы не одиноки. Только Мединский хотя бы Толстого с Достоевским читал, а Лудинский утверждает юбилейные концепции тем же кивком, каким подписывает заявку на канцтовары.   От исторических сцен воняет керосином, сырой глиной и страхом — буквально, ноздрями. Синельникова молча засовывает свёрток мертвецу в сюртук — как почтальон опускает письмо в ящик, только письмо ждало адресата 174 года. Три страницы, и на них больше любви, чем на целой полке романов вашей соседки.   Пока литературный бомонд строчит автофикшн про разводы и трагедию выбора между овсяным и миндальным молоком, Небоходов подъехал на фуре и разгрузил такой товар, что у велосипедистов отвалились педали. Конспирология, которая убедительнее учебника. Роман — это не диссертация, а мясо с кровью, от запаха которого скрепные продавцы позеленели и вызвали Роспотребнадзор.   Сам Небоходов говорит: «Гоголь перестал переставлять мне мебель — хороший знак». Покойник успокоился. Скрепная лавка — нет. Небоходов сделал с казённым Гоголем то, что сам Гоголь сделал с казённой Россией, — написал ревизию. Настоящую. Без немой сцены — потому что немая сцена длится двести лет, и пора бы кому-нибудь открыть рот.   Читать полностью на Книгосмотре

Шорт-лист «Большой книги» 2026 года выглядит как групповое фото в районном отделении полиции. Прилепин с подбородком на позиции «государственный человек», Шаргунов при параде, Елизаров темнит в углу, Симоньян вписали задним числом — «по невниманию», как объяснил директор премии. Это как забыть вписать подсудимого в протокол, а потом дописать карандашиком: «Ой, и этот тоже был, отвлеклись на бутерброды». И в самом хвосте, за фикусом — научная сотрудница Музея кино с авоськой. В авоське — сборник «Черты лица». На Литресе у него одна оценка. Одна. Как кактус на подоконнике бухгалтерии закрывшегося завода. Добро пожаловать в музей современной русской литературы. Экскурсовод шепчет: «Обратите внимание на мастерство». Группа обращает внимание на буфет. Что внутри? Дед Мороз жрёт гамбургеры в бывшем «Макдоналдсе», Снегурка рыдает от никотиновой ломки, мужик превращается в лёд и тает, проводница собирает тряпки. Готовый Тарантино! А написано как акт приёма-передачи в ЖЭКе. В другой повести затворник управляет людьми телепатически, не вставая с дивана. В третьей — мёртвый сценарист пишет через живого студента. Каждый замысел — на миллион. Каждое исполнение — на справку из поликлиники. Сюжеты кричат, а текст шепчет. Пожарную сирену обернули в три одеяла и засунули в подвал. Елена Олеговна — тридцать один год в рукописном отделе Музея кино. Семь книг за двадцать пять лет. Премия Белкина 2005 — это когда вам жмёт руку незнакомец, вручает грамоту, которую вы потеряете в метро, и все расходятся пить коньяк, забыв ваше имя. Потом одиннадцать лет тишины. Сосед за стенкой кран капает, жена орёт на мужа, муж орёт на собаку, собака воет на луну — а Долгопят молчит. Шорт «Нацбеста» 2017 — критик Толстов пишет: «Я о ней раньше ничего не слышал». Шесть книг за спиной — а он не слышал! Это как если бы участковый врач через двадцать лет вдруг узнал, что у человека есть печень. «Ба! Надо коллегам показать!» Показал. Покивали. Через полгода печень убрали обратно в брюшную полость и забыли. Но дело не в Долгопят — она честно несёт свою швабру по коридорам литературы. Дело в том, что швабру объявили скипетром. Страна, родившая Гоголя — от которого мертвецы срывали шинели, а нос катался по городу в карете, — выдвигает на главную премию сборник, где мужик тает в лужу, а уборщица подтирает. У Булгакова кот палил из маузера, Москва горела, каждая строчка обжигала, как сковородка, на которую сел голым задом. Критик пишет: «От Булгакова до Чехова». Мужик, ты Булгакова-то читал? У него кот из маузера, а у Долгопят кот сядет на подоконник и будет смотреть в окно, пока хозяйка заваривает чай. От Булгакова до Чехова — это от пожара до цунами, а нам суют аквариум в приёмной зубного. Ерофеев сел в электричку до Петушков — и один этот рейс, с перегаром и портвейном «Розовое крепкое», содержит больше русской литературы, чем весь шорт-лист 2026-го. А героиня Долгопят едет в электричке до Пушкино и тычет в смартфон. Тихо. Сновидчески. Описывать нечего, но это и есть метод. Русская литература объявила свой ларингит эстетикой. Критик прикладывает ухо к подушке и докладывает: «Магия повседневности!» Магия повседневности — это когда у бабы Зины из Бирюлёво лопнула труба, а сантехник Михалыч запил. Но баба Зина на «Большую книгу» не подаёт. У бабы Зины есть чувство масштаба. Через год Долгопят снова забудут. Семь раз она выходила из запасника с рукописью, щурилась на свет, делала три шага по дорожке — и обратно в темноту. Это не биография писателя. Это расписание тумбочки в коммуналке: из угла к окну, от окна в угол. Русской литературе нужен не музей — ей нужен пожар. Книги, от которых хочется звонить другу в три ночи и орать: «Ты читал?!» А не книги, после которых хочется проверить утюг и лечь. Музей закрывается. Экспонаты просят не кормить. Где-то в рукописном отделе Елена Олеговна уже пишет следующий сборник. Так тихо, что слышно, как на Литресе появляется вторая оценка. Читать полностью на Книгосмотре

Самиздат 2.0: как ЛитНет и Author.Today сожрали издательства — и сделали это с таким аппетитом, что от прежней книжной индустрии остались одни обглоданные корешки. Когда-то считалось, что книга — это событие. Её готовили долго: редакторы вычитывали, корректоры вылавливали опечатки, верстальщики любовно подгоняли строки, а маркетологи думали, как донести её до читателя. Сегодня же книга — это поток. Глава утром, глава вечером, а если повезёт — ещё и бонусная часть за донат. И никакой издатель между графоманом и его аудиторией не стоит. Зачем? Читатель сам всё купит — лишь бы узнать, как попаданка в очередной раз поставит на место властного альфу. ЛитНет и Author.Today стали параллельной вселенной, где законы «большой» литературы не работают, а работают совсем другие — законы скорости, вовлечённости и монетизации. Здесь автор может публиковать по главе в день, а читатель — платить за продолжение, словно это сериал, только без рекламы. И цифры впечатляют: у топовых сетевых авторов миллионные прочтения, а тиражи (в пересчёте на эквивалент бумажных экземпляров) сопоставимы с тиражами Водолазкина и Прилепина. Только вот ни одна серьёзная премия этих авторов не видит. Для жюри «Большой книги» или «Ясной Поляны» они словно не существуют — как будто параллельная вселенная не имеет права на литературное признание. Жанровая карта этой вселенной — отдельный разговор. Попаданки, ЛитРПГ, тёмная романтика, регенси‑фэнтези, «академки»… Термины, от которых у профессора филфака начинается нервный тик. Он не то что не поймёт, о чём речь, — он даже не сможет расшифровать аббревиатуру без словаря. Но читатель понимает. Читатель голосует рублём. И, судя по объёмам продаж и количеству донатов, голосует очень активно. Возьмём для примера Author.Today: здесь процветает экономика непрерывного контента. Подписка, донаты, платные главы, эксклюзивы — бизнес‑модель, которая сначала вызывала у «больших» издательств снисходительную усмешку. Мол, это не литература, это конвейер. Но потом издательства присмотрелись. И начали копировать. Так появились «Литрес Самиздат» и «Букмейт Оригиналы» — попытки легально оседлать волну самиздата, взять его механику и попытаться вписать в привычные рамки индустрии. Только вот душа у этого процесса другая. В самиздате автор — сам себе продюсер, сам себе маркетолог, сам себе редактор. И если редактор отсутствует вовсе, то продюсер из него порой выходит блестящий: он знает, как удержать внимание, как вызвать эмоции, как заставить читателя кликнуть «купить» ещё одну главу. И вот тут возникает главный вопрос: кто прав — критик, который называет этот поток мусором, или читатель, который платит за него деньги? С точки зрения классической литературной критики, большая часть самиздатовских текстов — это графомания: шаблонные сюжеты, повторяющиеся клише, герои, которые не развиваются, а просто перемещаются из одной сцены в другую. Язык часто хромает, стилистика плавает, а логика местами исчезает вовсе. Но с точки зрения читателя, это именно то, что ему нужно: понятный сюжет, предсказуемые эмоции, ощущение контроля над процессом (ведь он сам решает, платить или нет, продолжать или бросить). Особенно показательна ситуация с попаданка́ми — жанром, который стал настоящим локомотивом самиздата. Героиня попадает в другой мир, обычно — в тело юной аристократки, и начинает менять реальность под себя. Вокруг неё — властные альфы, интриги, академии, магические способности… Сюжетные ходы повторяются из книги в книгу, но читатель не устаёт. Потому что это не про новизну, а про комфорт. Это как любимая еда: ты знаешь, что будет вкусно, знаешь, чего ожидать, и именно поэтому возвращаешься снова и снова. Самиздат 2.0 — это не просто способ публикации, это новая экономика внимания. Здесь ценится не столько качество текста, сколько способность автора удерживать интерес аудитории. Скорость важнее глубины, динамика — важнее проработки, а вовлечённость — важнее стиля. И в этой системе координат традиционные критерии литературной ценности теряют смысл. Полностью: https://knigosmotr.com/obzornaya-rubrika/samizdat/

Змей‑искуситель с яблоком или провидец? Исаак Ньютон или еретик от мира литературы? «Книгосмотр» разобрался с Анной Берсеневой (признана в РФ иноагентом). Итак, встречайте: Анна Берсенева (признана в РФ иноагентом), она же Татьяна Сотникова (признана в РФ иноагентом) — плодовитая прозаик, автор десятков романов, по сценариям которых, как уверяют, даже сняты телефильмы. С мужем Владимиром Сотниковым образует литературный тандем — видимо, чтобы удвоить продуктивность и не терять времени на споры о том, кто будет выгуливать музу. Ведёт постоянную рубрику «Среды» в журнале BAbook. И вот теперь — новая книга «Австрийские фрукты» (BAbook, электронная версия), которая, судя по всему, должна перевернуть наши представления о корнях, выборах и жизни, которая пишется не по плану. Или не должна. Разбираемся. Начнём с того, что Берсенева (признана в РФ иноагентом) относится к категории «безопасных» авторов тамиздата. То есть она не политический активист с мегафоном на площади, не диссидент с чемоданчиком запрещённых рукописей, а профессиональный прозаик, который оказался за бортом российского рынка по каким‑то там формальным причинам. Маркировка, впрочем, обязательна — и мы её неукоснительно соблюдаем, как предписано. «Австрийские фрукты» подаются как проза о корнях. О каких именно? О генеалогических, философских, метафизических? Или о тех, что растут в земле и дают плоды? Судя по названию, речь всё‑таки о последних — но с претензией на символизм. Австрийские, заметьте, не какие‑нибудь там банальные российские или экзотические тропические. Сразу чувствуется: книга о чём‑то возвышенном, о поиске идентичности в мире, где яблоки уже не те, а груши забыли вкус родины. Книга доступна электронно на BAbook — то есть, читатель, если ты хочешь прикоснуться к «Австрийским фруктам», будь добр, доставай гаджет, ищи платформу, вводи пароль. Никаких тебе шуршащих страниц, запаха типографской краски и удовольствия перелистывать — только холодный экран и мерцание пикселей. Но, может, так даже лучше: меньше следов, легче удалить, если вдруг что. Что же до содержания… Проза о выборах. Каких? Политических? Нравственных? Бытовых? Судя по всему, выборов много, они сложные, мучительные, и каждый ведёт к новому пониманию жизни, которая, как известно, пишется не по плану. Герои, вероятно, мечутся между долгом и страстью, прошлым и будущим, корнями и плодами. Они ищут себя, спотыкаются, падают, встают — и снова ищут. Знакомо? Ещё бы. Стиль Берсеневой (признана в РФ иноагентом) узнаваем: плавные переходы, мягкие интонации, намёки вместо утверждений. Она не бьёт читателя по голове откровениями, а мягко подталкивает к нужным мыслям. В этом её сила и слабость одновременно. Сила — потому что так легче увлечь, слабость — потому что легко скатиться в банальность. И, увы, в «Австрийских фруктах» банальность порой берёт верх.

Американский писатель Джордж Мартин — дедушка в кепке, бородатый как садовый гном, но с состоянием в четверть миллиарда — придумал мир, где все друг друга режут, жгут и предают верхом на драконах. По его книге сняли самый дорогой сериал на HBO — «Дом Дракона». Третий сезон стартовал 21 июня и притащил за собой такой закулисный скандал, что любая серия самого сериала нервно курит в коридоре. Потому что «Дом Дракона» — это теперь не фэнтези про людей в серебряных париках верхом на ящерицах. Это бракоразводный процесс на полтора миллиарда долларов. Муж — Мартин, архитектор вселенной, который прописал в ней каждый кирпич и каждую крысу, но пятнадцать лет не может достроить чердак — дописать финальный роман. Жена — шоураннер Райан Кондал, которого Мартин сам привёл в проект, сам вручил ключи, сам поддержал в склоке с предыдущим напарником, — а потом обнаружил, что жилец переклеил обои, выбросил из детской младшего ребёнка и сменил замки. Судья — глава канала, который заявил: «Как любая хорошая американская семья, я предпочёл бы, чтоб наши скандалы оставались за дверями», — и тут же вынес ордер: мужа на лавочку, жене — ключи от монтажки. Два года за стенкой стояла гробовая тишина. Второй сезон — восемь серий молчаливого семейного ужина: королева Рейнира восемь эпизодов сидела и думала, её дядя-муж Деймон шесть серий лежал в развалинах замка и видел вещие сны. Пятая часть зрителей ушла. А главную битву вырезали из финала и пообещали «через два года». Это как ходить на судебные заседания, где судья каждый раз говорит: «Решение — в следующем квартале.» И вот — третий сезон, первая серия, семьдесят две минуты. Кондал выбил дверь ногой. Битва при Глотке: пять драконов в воздухе, девяносто кораблей внизу, горящее море. Старший сын королевы запирает маму в комнате, летит в бой вместо неё — и погибает. Дракон подбит гарпуном и тонет, парень всплывает и получает три стрелы: спина, грудь, шея. Последний кадр — тело наследника среди горящих обломков. 9.4 на IMDb — рекорд франшизы. Номер один в мире на стриминге. Кондал назвал эпизод «безответственно дорогим». Когда горит квартира — это всегда дорого. Зато соседи проснулись. Но главный пункт иска — пропавший ребёнок. В книге убийцы заставляют королеву выбрать, какого из сыновей убить. Она указывает на младшего — двухлетнего Мейлора. Убивают старшего. А малышу говорят: «Слышал, мальчик? Мамочка выбрала тебя.» Из этого растёт вся вторая половина войны: безумие матери, суицид, бунт черни, падение столицы. Кондал мальчика вырезал целиком — «дорого кастить двухлетнего». Мартин написал гневный пост «Остерегайтесь бабочек»: убрали одного статиста — обрушилась несущая стена. Пост удалил через три часа, но интернет помнит всё. На созвоне с руководством HBO Мартин выслушал план третьего сезона и произнёс: «Это больше не моя история.» Его попросили отойти от проекта. Кондал ответил: «Он перестал признавать практические проблемы.» Перевод на бытовой: муж хотел мраморный камин, а бюджет был на электрический обогреватель, и муж отказывался это слышать. Но есть нюанс размером с контейнер. Последний роман саги вышел в 2011-м. Пятнадцать лет. Ожидание одной недописанной книги длится столько же, сколько заняла публикация пяти предыдущих вместе взятых. Мартин называет её «проклятием жизни», но «иногда просто не в настроении». Фанаты, начавшие ждать подростками, водят собственных детей в школу. Человек, который пятнадцать лет не может достроить чердак, устраивает скандал из-за штор на первом этаже. Имеет ли право? Абсолютно. Комично ли это? Неотразимо. Итог: квартира горит, рейтинги растут, бывший муж сидит на лавочке и пишет в блог посты, которые удаляет через три часа, бывшая жена жарит шашлыки на балконе, а судья считает прибыль. Кто выиграл развод? Тот, кто забрал квартиру. Читать полностью на Книгосмотре

Что почитать? Ваш надежный маяк в книжном океане. Канал «Книгосмотр. Больно, но по делу»: Со всяким может случиться что сбрендишь, вот и со мной несчастье произошло — оказался в психушке. Не в той, где капают физраствор и отбирают шнурки. В той, где восемьсот семьдесят тысяч знаков, пятьдесят шесть глав и ни одного выхода. Книга называется «Колокольчики Достоевского», автор — Сергей Носов. Канал «Alpina PRO | Бизнес литература»: 5 книг, которые помогут увидеть привычные вещи по-новому. «Продавец, который смог!» Лилии Соловьевой — честный разговор о выгорании в продажах. «Люди учат людей» Анны Грибановой — практическое руководство по превращению знаний в работающее обучение. «Стратегия второй половины жизни» Александра Сергеева — книга для тех, кто хочет создать собственный сценарий будущего. «Гибкость как образ жизни» Анастасии Антоновой — книга о том, как превращать изменения в возможности для роста. «Зеркальная природа людей» Сергея Козореза —как информационная среда влияет на мышление, поведение и выбор. Канал «Точка разлома» читал роман «Клара и Солнце», Кадзуо Исигуро. Нежная и грустная история о дружбе девочки и ее робота-андроида. Между прочим, от Нобелевского лауреата. Канал «Балтийский мост»: Яан Кросс (Jaan Kross, 1920–2007) — эстонский писатель, поэт и переводчик, классик эстонской литературы XX века. Главный роман — «Императорский безумец» (1978). В основе — реальная история лифляндского дворянина Тимофея фон Бока, который в 1826 году отправил императору Александру I письмо с критикой самодержавия и проектом конституции. За это царь объявил его сумасшедшим и на десять лет заточил в Шлиссельбургскую крепость. Канал «Книжный лис Z»: Попалось отличное просто стихотворение в журнале Костер 1943, № 3. Михаил Гостинов - поэт, военкор, участник Великой Отечественной войны, краснофлотец.  До войны работал слесарем. На фронте потерял всю свою семью. Канал «Заметки Человека Читающего»: 64 года исполнилось бы 21 июня Виктору Цою. Его творчество - саундтрек моей юности! Нет меня дома целыми днями, Занят бездельем, играю словами. Каждое утро снова жизнь, знаю, начинаю, И ни черта ни в чём не понимаю. Канал «#МЫБеларусь»: ​​«Задача трех тел» Лю Цысиня — это масштабная научная фантастика, которая превратила китайского инженера в мирового феномена. Сюжет стартует в Китае во времена Культурной революции. Молодая женщина-астрофизик Е Вэньцзе, разочаровавшись в человечестве из-за жестокости режима, отправляет в космос секретный сигнал. Писатель Анна Вислоух: Книга Эдуарда Веркина «Облачный полк» — это не просто подростковая литература о войне. Это жесткая, пронзительная и очень честная история, которую нужно прочитать каждому.

В его жизни было столько женщин, что прочие бы позавидовали. Не позавидовали бы лишь потому, что все они — плакали. Роман из женских слёз от женщины‑автора — странная комбинация. «Книгосмотр» разобрал её на составляющие и обнаружил, что перед нами не столько литература, сколько этнографический сувенир для столичного читателя, который мечтает о карельской экзотике, не покидая своего лофт‑апартамента. Встречайте: Анна Лужбина, финалистка премии «Лицей», психолог по образованию, автор сборника малой прозы «Юркие люди», который вошёл в короткий список той же премии. Её дебютный роман «Крууга» (АСТ / Редакция Елены Шубиной, 2025–2026, 352 страницы) не просто попал в шорт‑лист «Большой книги» 2026 года — в марте 2026‑го писательница стала ещё и лауреатом Премии Художественного театра в номинации «Литература», получив диплом и статуэтку — уменьшенную копию горельефа «Пловец» работы Анны Голубкиной. Награждал её генеральный директор Музея Льва Толстого Владимир Толстой. Действие разворачивается у Сегозера в Медвежьегорском районе — месте, где, по словам автора, «граница между мирами стирается, а привычная действительность соединяется с мифом». Лужбина — москвичка с поморскими корнями — признаётся, что глубоко погрузилась в карельский фольклор, изучая, в частности, работу Унелмы Конкки «Вечная печаль» о поэзии обрядовых плачей. При этом сама она слышала плачи лишь в аудиозаписях, а традиционный танец крууга, давший название роману, «танцевала» только в воображении. Сюжет, если отбросить орнамент, прост: карельская деревня, мальчик Ярик, три женщины ведут его за руку через прошлое‑настоящее‑будущее. Но подано это как «роман‑хоровод», где танец «крууга» — незамкнутый хоровод — скрепляет всё в единую композицию. Названия глав звучат как строки из сборника стихов начинающего символиста: «Шаг с края света», «Коровы целуют землю», «Голубка в сияющей чешуе». Красиво? Безусловно. О чём‑то говорят? Вряд ли. Карелия здесь — не место с историей, традициями и реальными людьми, а новый Тоскана для литераторов: глэмпинги вместо изб, Сегозеро как фон для инстаграм‑сторис, «полупроницаемые исторические слои» вместо внятного сюжета. Этнографический антураж выстроен по лекалам, знакомым по десяткам подобных книг: плакальщицы, сказительницы, души в птицах — весь набор для книжного клуба, где пьют крафт и обсуждают «корни», не зная толком, что это слово значит. Лужбина называет «круугу» символом вечного движения и связи, построенного на противостоянии противоположностей. Но в романе эта метафора работает скорее как декоративный элемент. Читатель тонет в эпитетах, метафорах и символах, но не находит ни характера, ни конфликта, ни развития. Ярик — не герой, а манекен, которого таскают за руку три женщины, словно он не мальчик, а кукла в этнографической инсталляции. Его внутренний мир остаётся загадкой, его поступки не мотивированы — он просто существует в декорациях, которые автор старательно выстроила. Особенно пикантно смотрится попадание «Крууги» в шорт‑лист «Большой книги» — рядом с Прилепиным и Симоньян. Литературная Россия в 2026‑м — это когда карельский хоровод стоит рядом с рекламщицей RT, и жюри торжественно произносит слово «разнообразие». Разнообразие, да. Но не глубины, не мастерства, а форматов: вот вам этнографическая сказка, вот публицистический роман, вот медиаперсона с книгой. Главное — чтобы полки были заполнены, а разговоры — громкими. Что остаётся после прочтения?

Пока живые писатели грызут клавиатуру, пьют корвалол и радуются тиражу в три тысячи как ордену, мертвецы молча делают кассу. Один бразильский медиум с начальным образованием за шестьдесят лет «записал» за покойников 490 книг тиражом в 50 миллионов. Его назвали величайшим бразильцем всех времён — выше Пеле. Человека, который не написал ни строчки сам. Добро пожаловать в издательство «Вечный покой». Всё началось с француза. Ипполит Ривай, парижский учитель, доктор, пять языков — в 51 год увидел, как стол скачет по паркету, будто тёща на свадьбе, и решил: это мертвецы выходят на связь. Накатал тысячу вопросов, обошёл десять медиумов, получил «одинаковые ответы» и объявил это наукой. Дух по имени «Истина» велел ему сменить имя на «Аллан Кардек» — мол, так тебя звали, когда ты был друидом. Учитель арифметики послушно переименовался по указке табуретки. В 1857-м вышла «Книга Духов» — 25 миллионов копий, три тысячи храмов, целая религия. Дальше — больше. Диккенс умер, не дописав «Тайну Эдвина Друда», и бродячий печатник из Вермонта заявил, что дух классика пришёл к нему на Рождество и надиктовал финал. Это как если бы Толстой после смерти явился к сантехнику в Бирюлёво и попросил дописать «Анну Каренину». Конан Дойл похвалил — но Конан Дойл верил в фей, так что это рекомендация от соседа, который разговаривает с розеткой. Домохозяйка Перл Карран с девятью классами через доску Уиджа — WhatsApp (принадлежит Meta, признанной экстремистской организацией и запрещённой в РФ) для мёртвых, только без галочек доставки — «принимала» тексты от мёртвой пуританки XVII века. Роман на 644 страницы про Христа. New York Times хвалил. Представьте: ваш сосед Михалыч, который путает Евангелие с инструкцией к мультиварке, шпарит «Братьев Карамазовых» через кухонное радио — а Букеровский комитет присылает ему приглашение на ужин. Потом выяснилось: никакой пуританки не существовало, язык не XVII века, а Перл умерла в нищете. Подруга Перл пошла дальше: заявила, что дух Марка Твена диктует ей роман. Твен при жизни написал на её письме: «Идиотка! Сохранить». И вот эта идиотка через 13 лет после его смерти выпускает книгу с его портретом на обложке. NYT: «Если это лучшее, что Твен может из-за барьера — пусть уважит эту границу». Дочь Твена подала в суд. Книги сожгли. Прах Хатчингс не востребован до сих пор. А Дона Роза из Бразилии, где очень много диких обезьян, поставила дело на конвейер. Шико Шавьер — мужичок в кепочке, 490 книг, 50 миллионов. Вдова поэта судится: муж пишет из гроба — где деньги? Судья: «Мёртвые не имеют прав». Плюс Зибия Гаспаретто — 18 миллионов, Вера Маринзек — 2 миллиона с одной книги. У бразильских мертвецов собственное литагентство, и работает оно лучше любого живого. Вся эта индустрия держится на одном факте, простом как кирпич: проверить авторство невозможно. Мёртвый не придёт на презентацию, не потребует процент, не уйдёт к другому издателю. Идеальный соавтор. Единственный автор, которого не нужно кормить. «Мёртвые не имеют прав». Вот и всё издательство «Вечный покой». Каталог обширный. Претензии не принимаются. График работы — вечность. Читать полностью на Книгосмотре

Со всяким может случиться что сбрендишь, вот и со мной несчастье произошло — оказался в психушке. Не в той, где капают физраствор и отбирают шнурки. В той, где восемьсот семьдесят тысяч знаков, пятьдесят шесть глав и ни одного выхода. Книга называется «Колокольчики Достоевского», автор — Сергей Носов. Там, на первой странице, сидит человек. Он заперт. Он пишет письма своему психиатру. Он сообщает ей, что является романом «Преступление и наказание». Не Раскольниковым — тот всего лишь персонаж. Не Достоевским — тот всего лишь автор. Не Наполеоном — это банально. Он — сам роман. Целиком. Корешок, переплёт, типографская краска. Дурдом не знал, в какое отделение его оформлять. В терапию — вроде не буйный. В библиотеку — вроде не книга. Носов — петербуржец, который начинал с того, что разговаривал с памятниками. Буквально. Стоит взрослый дядька у бронзового Крузенштерна и вслух интересуется, как тому живётся на ветру. Голуби разлетаются, бабки крестятся, полицейский звонит жене предупредить, что задержится. За это Носов получил премию «Национальный бестселлер». Страна наградила человека за общение с чугуном — и удивляется потом, что литература в кризисе. Окрылённый успехом, Носов решил поговорить с Достоевским. Но тот не отвечает — лежит на Тихвинском кладбище и в ус не дует. Тогда Носов нанял переводчика с того света: сумасшедшего из дурдома. Конференц-связь: Носов говорит психу, псих говорит Достоевскому, Достоевский молчит, псих говорит Носову, что Достоевский ответил. Примерно так работает телефон доверия, только наоборот: звонишь здоровым, кладёшь трубку больным. Если бы это был труд для конкурса по реабилитации психбольных, он занял бы первое место. Но это шортлист «Большой книги». Рядом Симоньян с антиутопией про ИИ вместо Бога — для всех, для телевизора. Прилепин с романом про Стеньку Разина — для мужиков с бородой. Шаргунов про космонавта — для тех, кто помнит, что мы летали в космос, а не только в Анталью. А Носов — восемьсот семьдесят тысяч знаков монолога психа. Для кого? Кто тот человек, который в маршрутке между Пятёрочкой и ужином откроет книгу, где псих пятьдесят шесть глав объясняет врачу, что кровать Сони — символ? Покажите мне его. Я хочу спросить, в каком он отделении. Носов боится. Набрал умных вещей про Достоевского и испугался, что не будут читать. Завернул в сумасшедшего. Это как мужик, который купил девушке кольцо, но побоялся вручить лично и передал через бомжа у метро. Бомж — это художественный приём! А девушка стоит и думает: чего этот бомж от меня хочет? И самое подлое: если скажешь «тут ерунда» — автор разведёт руками: «Так это же псих говорит! Не я!» Написал глупость — виноват псих. Растянул на пятьдесят шесть глав то, что влезает в десять — тоже псих. Целый роман написал и ни за одно слово не отвечает. На третий день я поймал себя на том, что считаю знаки в собственной рецензии. Как тот псих считал шаги до старухи. Жена заглянула, посмотрела и тихо закрыла дверь. Потом захотел пива — потому что Достоевский хотел пива на пароходе в 1865-м, и мне показалось, что мы хотим одного и того же пива. Жене рассказать не могу — она ту дверь больше не открывает. Книга заразна. Пятьдесят шесть глав — как пятьдесят шесть сеансов у плохого терапевта: пришёл здоровым, вышел с диагнозом. Представьте остановку. Зима. Рядом мужик в тапочках, халат больничный, глаза — два прожектора. «Вы знаете, что Лизавета была беременна от доктора?» Вы отодвигаетесь. Он придвигается. «А 730 шагов — это два невисокосных года!» Вы переходите дорогу. Он кричит вслед: «Пиво! На пароходе! Пять шиллингов!» Вот это — книга Носова. Автобус подъезжает. Симоньян расталкивает всех локтями. Прилепин запрыгивает на ходу. А мужик в тапочках стоит и бормочет про колокольчики. Двери закрываются. Автобус уезжает. Мужик стоит. Читать полностью на Книгосмотре

Прожил свою жизнь великолепно и бодро! А я — фантастически! А я — страдал! А я — умер и воскрес! А я… а я… А Я! А не все ли нам равно, дорогие читатели? «Книгосмотр» подсчитал, сколько за последние годы вышло мемуаров — и цифры впечатляют: за последние пять лет рынок заполонили сотни книг от селебрити, а суммарный тираж одних только мемуаров известных персон перевалил за миллион экземпляров. И это не считая художественных опытов, которые знаменитости щедро дарят миру, будто мы все давно мечтали узнать, как они видят романтический сюжет или философскую дилемму. Вот вам свежий пример: Николай Цискаридзе выпускает уже третий том своих мемуаров. При этом суммарный тираж первых двух томов перевалил за 250 000 экземпляров — и даже премия LiveLib в кармане. Звучит внушительно, не правда ли? Но давайте задумаемся: это успех текста или успех имени? Ведь когда на обложке красуется узнаваемое лицо, издателю не нужно долго объяснять, почему эту книгу стоит купить. Маркетинг уже сделан — за счёт медийности, за счёт интервью на федеральных каналах, за счёт постов в соцсетях с многомиллионной аудиторией. А вот ещё показательный случай: Маргарита Симоньян — в шорт‑листе «Большой книги» с художественным романом. Не с репортажами, не с публицистикой, а именно с художественной прозой. И пусть критики осторожно кивают на «смелость эксперимента», мы-то понимаем: шорт-лист — это не только про текст, но и про имя, которое гарантированно привлечёт внимание. Ксения Собчак, Ольга Бузова, популярные телеведущие, блогеры с миллионной аудиторией — все они теперь Читать полностью на сайте Книгосмотр.