Книгосмотр. Больно, но по делу

📚 КНИЖНЫЕ, СОБИРАЕМСЯ Если вы можете зайти в книжный «просто посмотреть» и выйти с тремя книгами — эта подборка для вас. Мы объединили в одной Telegram-папке каналы о книгах и литературе: что читать, что перечитывать, какие новинки обсуждают и какие книги неожиданно становятся любимыми. Рецензии, стихи, классика, современная литература и много авторских взглядов — в одном месте. 👉 ЗАБРАТЬ ПАПКУ: https://t.me/addlist/H6_drsUCMzhlYmUy Осторожно: свободного места на вашей виртуальной книжной полке может стать меньше. Папка с любовью собрана для вас командой Booosty. Booosty - умеем не только в папки 😉

Не так давно мы выводили Пушкина из комы через Калифорнию. В четверг Борис Белкин сам явился из Израиля с новыми повестями. Вместо станционного смотрителя — завуч. Вместо барышни-крестьянки — пионервожатая. Вместо гробовщика Прохорова — учитель военного дела, который стреляет в пол, а пуля отскакивает от гвоздя и ранит учителя физики в коридоре. Всё, как у Александра Сергеевича: собиратель историй, простодушный наблюдатель, умерший — не в том смысле, что умер, а в том, что уехал. В Израиль. Реховот. Но об этом — позже. Сначала — абракадабра. Книга открывается загадкой. Три слова, которые ничего не значат по-русски, но что-то значат для всех, кто учился в советской школе. «Эня, хавека, люпепень» — это не заклинание, не абракадабра и не финикийский язык. Это школьная кличка. Вернее — три школьных клички, или три обрывка детского лепета, или три способа испоганить чужую фамилию так, чтобы она прилипла на всю жизнь. Издательство обещает расшифровку на первых строках. Я не буду спойлерить — не потому что жалко, а потому что весь кайф в том, что читатель узнаёт это сам, на второй или третьей странице, и тут же вспоминает собственную школу, собственный двор и собственное прозвище, которое он думал, что забыл, а оно — вот оно. «Детство прошло. Его смешные прозвища — нет». Это слоган издательства «Книга Сефер». Лучший слоган, который я видела за весь сезон. Лучше, чем «навсегда изменит жанр хоррора», лучше, чем «знаменитый тандем российского детектива». Потому что — правда. Прозвища не уходят. Они — единственное, что остаётся от школы, когда учебники, учебный план, идеология и сама советская власть давно на помойке. Шестнадцать рассказов. 172 страницы. Советское детство в Москве шестидесятых-семидесятых. Драки на переменах, странные учителя, школьные клички, дворовые игры, идеология, первые влюблённости и в финале — репатриация. Жанр — устный анекдот-быль, где смех то и дело переходит в грусть. Борис Белкин пишет так, как будто сидит с вами на кухне и рассказывает, а вы — слушаете, и смеётесь, а потом вдруг замолкаете, потому что история свернула не туда, куда вы ждали. Читать полностью на сайте Книгосмотр

Пушкин написал «** губернии в сельце Кистеневке» и поставил две звёздочки. Сериал «Дубровский. Русский Зорро» эти звёздочки протёр, разглядел и нашёл под ними Калифорнию. Это единственное, в чём он превзошёл автора.   Кто прогулял литературу, вот повесть. Молодой офицер Владимир Дубровский теряет отца и имение: их отбирает богатый самодур Кирила Петрович Троекуров. Дубровский уходит в разбойники и влюбляется в дочь врага Машу. Машу выдают за старого князя Верейского, а герой распускает шайку и скрывается за границей. Сериал стартует ровно с этой точки. Дальше начинается самодеятельность.   Я разложил его на две кучки. В первой лежит Пушкин: имена Владимира, Маши и Кирилы Петровича, Кистенёвка и вражда двух помещиков. Кучка помещается в ладони.   Вторая не помещается на столе. На дворе 1847 год, прошло пятнадцать лет. Дубровский возвращается из Калифорнии «с измененным лицом» и под именем мексиканского дворянина дона Диего де ла Веги. Да, это фамилия Зорро. С ним приезжает немой слуга Хоакин. Не успевает герой распаковать чемодан, как в округе убивают крепостную. Потом по уезду начинает гулять второй «Дубровский», самозванец с чужим именем. Добавьте сестру князя Верейского Анну, которой у Пушкина нет. Добавьте Томского: эта фамилия, похоже, забрела сюда из «Пиковой дамы» и перепутала дверь. А маленький сын Троекурова, у Пушкина просто ребёнок, тут вырос в «хитроумного врага». Вторая кучка кренится и падает со стола, прямо на первую.   Вернувшись, герой сообщает слуге: «Хоакин, Зорро никогда не бегал от ударов судьбы. Тому же должен научиться Владимир Дубровский». Пушкинский герой берёт уроки мужества у героя американского бульварного чтива. Это как Онегин, записавшийся на курсы к Джеймсу Бонду. Хоакин, к счастью, немой. Я бы на его месте тоже промолчал.   Кинокритик Максим Москвин, судя по пересказу «БИЗНЕС Online», заметил: «Шпагам и кнутам тут предпочитают афоризмы и монологи». И привёл образец из уст Дубровского: «Россия — это не страна, это характер. Либо он у тебя есть, либо его нет». Фраза звучит так, будто её вышили крестиком на подушке и продают у вокзала. Зорро хотя бы молча расписывался шпагой на стенах.   Отдельное спасибо костюмерам. Художница Кшыся Митрохович сшила Хоакину шубу из «мексиканского койота». По её словам, этот зверь жил в XIX веке, а потом вымер. Догадываюсь отчего: увидел, куда его отправили сниматься. Плащ Зорро подбили мехом и вшили в него металлические пластины, чтобы герой, «словно Бэтмен», отражал удары. Теперь у нас в одной кучке Пушкин, Зорро и Бэтмен.   Придумал всё это Константин Обухов, генпродюсер ТВ-3. Его довод бесхитростен: «а почему бы не попробовать соединить два очень разных, но по сути близких образа — Дубровского и Зорро?» Действительно, почему бы и нет. Пушкин возразить не может, у него алиби. Снимал Кирилл Кузин, в чьём послужном списке есть «Сергий против нечисти». Деньги дал Институт развития интернета, сумму, разумеется, никто не назвал. Дубровского играет Олег Гаас, Троекурова — Александр Семчев, Машу — Марина Ворожищева. Играют старательно, но во второй кучке тонет кто угодно.   Зрители пока ставят 7,6 и на Иви, и на Кинопоиске. Видимо, хватает и шубы из вымершего койота, чтобы не переключать.   Вердикт: смотреть, если вы скучаете по Зорро и не боитесь, что он заговорит афоризмами. Сериал идёт на Иви и PREMIER с 30 сентября, первая серия на PREMIER бесплатна, новые выходят по средам. Если скучаете по Пушкину, перечитайте повесть: она короче сезона и честнее. Две кучки я взвесил. Пушкинская оказалась обложкой, а всё остальное — франшизой, которая стесняется своего имени и поэтому одолжила чужое. Читать полностью на Книгосмотре

Что почитать? Ваш надежный маяк в книжном океане. Канал «Книгосмотр. Больно, но по делу»: «Вы бы тоже посмотрели. Не притворяйтесь». Так заканчивается аннотация «Шоу Бомбацио» Алексея Небоходова, и я хмыкнул: ну конечно, посмотрю. Вердикт: высший балл. Это редкая сатира, где зритель заходит поглазеть, а выходит свидетелем против самого себя. Её стоит защищать за холодную точность, за мать с «тяжёлыми глазами», за извиняющийся колокольчик и за то, что жест у виска страшнее любого ножа. Канал «Точка разлома» читал роман «Псих» Александра Минчина. Молодой парень по ошибке попадает в сумасшедший дом и пытается не сойти с ума по настоящему. Читается на одном дыхании. Кстати, спектакль по этому роману с успехом шел на сцене театра О. П. Табакова аж 10 лет. Канал «Балтийский мост»: Ицхокас Мерас (1934–2014) — литовский писатель еврейского происхождения, ставший знаменитым в советские годы. Роман-баллада «На чём держится мир» (1965) — история литовской крестьянки, растящей детей разных национальностей. В 1972 году он уехал в Израиль. Его прозу перевели на 18 языков. Он прошёл войну, гетто, эмиграцию и остался писателем, для которого мир держится не на силе, а на способности одного человека не предать другого. Канал «Книжный лис Z»: На конкурсе рассказов «Фантлаба» победила нейросетевая работа. Писатель-куколд — это автор, который хочет, чтобы его текст был написан другим. Некоторым мужчинам хочется отдать сопернику свою женщину, чтобы пережить максимальное из возможных унижений. Канал «Заметки Человека Читающего»: У писателя Владимира Коваленко, отзыв на роман которого «Вторгается ночь» я публиковал в начале года, скоро выходит новый роман «Библиотека». Вам, если не читали, тоже рекомендую присмотреться к автору. Канал «#МЫБеларусь»:​​ Рассказ Аркадия Аверченко «Специалист» (1911) — это блестящая и уморительно смешная сатира на людей, которые уверены в своей гениальности абсолютно во всех сферах, но на деле являются разрушительными дилетантами. Главный двигатель сюжета — сочетание абсолютной самоуверенности героя и его искреннего, непреодолимого желания причинять людям «добро». Канал Философского клуба: Вчера исполнилось 85 лет со дня рождения Сергея Сергеевича Хоружего — математика, философа, автора работ в области литературной критики. Предлагаем перечитать его труды и принять посильное участие как минимум в двух конференциях, посвященных его наследию и перспективам синергийно-антропологических исследований. Канал «Писатель Анна Вислоух»: «Майор Вихрь» Юлиана Семёнова — это не просто приключенческий роман о войне, а скорее художественное исследование подлинной истории, которая долгое время была засекречена. Да, роман основан на документах о работе разведгруппы «Голос», спасшей Краков от уничтожения.

На прошлой неделе мы выясняли, что сын короля ужасов десять лет писал один роман про дракона. На этой — другая династия. Тут не десятилетнее молчание. Тут за двадцать восемь лет — больше восьмидесяти романов. Брат и сестра. Семейный подряд. Конвейер, который не останавливается ни на праздник, ни на похороны, ни на творческий кризис — потому что творческого кризиса нет, когда нет творчества. Есть производство. Есть план. Есть серия «Знаменитый тандем российского детектива», которая выпускает подсерии, как матка — пчёл: «Новые истории», «Новые страницы», «Игры с разумом», «Преступные камни. Лучшие детективы о драгоценностях». Лучшие — по мнению самих продавцов. Но об этом — позже. Сначала — книга. «Бездна с мягкими стенами» — на Литресе с 17 июля 2026 года, 369 рублей, покупка и скачивание открыты. Эксмо, серия «Знаменитый тандем российского детектива. Игры с разумом». 291 страница в электронке, 320 — в бумаге. Рейтинг 4,7, 174 оценки. Над описанием — обязательная плашка о вреде наркотиков. Как и у Джо Хилла на прошлой неделе. Только у Хилла над людоедом-драконом — а здесь над психушкой. Сначала вы читаете о вреде наркотиков, потом — о том, как гениальный математик по кличке Кречет с командой «знатоков» спасает подростка из дурки. Логика та же: наркомания — вред, а принудительная госпитализация и отравление пациентов — художественный образ. О чём книга. Семнадцатилетний Филипп Меркулов, мечтающий о сцене, ляпнул неосторожную фразу — и оказался в психиатрической больнице, где «диагнозы становятся приговорами, а лекарства — ядом». В соседнем отделении угасает богатая наследница Рита Махаева. Их спасает гениальный математик по кличке Кречет — мотоциклист, разумеется — со своей командой «знатоков». Команде помогает медсестра Инга, способная собирать сведения внутри учреждения. Сериал «Мыслить как преступник», пересказанный в очереди к терапевту. Кречет — это, очевидно, местный Спенсер Рид, только без бюджета ФБР и с мотоциклом вместо диплома. Команда «знатоков» — это «Что? Где? Когда?» в психушке. Знатоки, ваш ответ? — Бездна. Мягкие стены. 369 рублей.  Читать полностью на сайте Книгосмотр

«Вы бы тоже посмотрели. Не притворяйтесь». Так заканчивается аннотация «Шоу Бомбацио» Алексея Небоходова, и я хмыкнул: ну конечно, посмотрю. Сел в кресло с лицом ревизора, приготовил красный карандаш и стал ждать клубнички в обёртке антиутопии.   Расклад простой. Алина Крылова — продавщица лондонского книжного, автор романа, который скачали двадцать человек. Безымянный сосед из дома напротив годами смотрит в её окно в бинокль и однажды пишет письмо в «Шоу Бомбацио». Это реалити, где ведущий по имени Бомбацио превращает живых людей в прямой эфир без монтажа для двадцати миллионов подписчиков.   Первым меня поддел сам сосед. Бинокль, красный карандаш, Набоков и Кафка под рукой. Я покосился на свой карандаш и отложил его подальше. Небоходов прибивает этого типа одной фразой: «Так натуралист документирует повадки редкого существа, не допуская мысли, что существо может возражать». Неприятно узнавать в вуайеристе себя с утренним кофе.   Потом магазин Алины, где «латунный колокольчик над дверью не звонил, а дребезжал — тревожно и виновато, как будто извинялся за каждого входящего». Я хохотал в голос: такой колокольчик висит в каждой районной аптеке, просто я не знал, что он англичанин.   Затем эфир. Бомбацио читает письмо голосом «с той теплотой, которая пахла антисептиком», а Алина сидит у экрана. «Левая рука дёрнулась к виску — и замерла на полпути, потому что тело узнало жест раньше, чем голова поняла, откуда его знают». Потом звучит её имя, и кружка Keep Calm разлетается по полу. Вот тут я сдался впервые: на полях ни одной пометки, только мурашки.   Утром на кухне появляется продюсер Виктория Шоу. У неё улыбка, которая делает «воздух вокруг себя на полградуса теплее». Она без спроса заваривает чужой чай, хозяйке выдаёт кружку Costa, себе берёт белую и ласково сообщает: «Ты уже в шоу, Алина. Просто пока без гонорара и без права голоса». Алина подписывает контракт не читая. Честно? Я бы на её месте подписал что угодно, лишь бы перевернуть страницу.   Звонит мать, Лариса Сергеевна, и за пару минут проходит путь от приговора к слезам, а от слёз к инструкциям: «И не смотри в камеру. У тебя глаза слишком тяжёлые, мне неприятно видеть тебя такой». Ни одна сериальная свекровь так не попадала мне под рёбра.   Дальше аукцион. Анонимы торгуются за место рядом с Алиной, как на торгах Sotheby's, и каждая ставка больше, чем она заработала за шесть лет по одиннадцать фунтов сорок четыре пенса в час. Слова ведущего «наша Алина» ложатся «на линолеум рядом с ней, тяжёлые и чужие». Тут я сдался второй раз: понял, что сижу в том же зале, просто без таблички с номером.   Наконец бутафорская деревня Холлоуфилд, семеро мужчин и правила. Миллион получит тот, с кем Алина испытает десять оргазмов, зафиксированных браслетом на её запястье. Эротика здесь не сладость для зрителя, а скальпель: счётчик, который обнажает всех, кто на него смотрит. Один из семерых и есть человек с биноклем. Кто именно, не знает ни она, ни я. Среди кандидатов Оливер, которому, по словам автора, «не приходит в голову, что «нет» — это законченное предложение». Эту формулу я бы вешал в рамке над каждым кабинетом.   Что книга делает потом, я промолчу. Скажу одно: к финалу экзамен сдаёт уже не героиня, а читатель. Проверьте сами, выдержите ли.   Аннотация не врала: я пришёл подглядывать, а уже на третьей главе понял, что бинокль смотрит на меня. Небоходов ловит читателя ровно так же, как шоу ловит Алину. Только вход у него стоит 229 рублей, а на выходе с вас берут совесть.   Вердикт: высший балл. Это редкая сатира, где зритель заходит поглазеть, а выходит свидетелем против самого себя. Её стоит защищать за холодную точность, за мать с «тяжёлыми глазами», за извиняющийся колокольчик и за то, что жест у виска страшнее любого ножа. Читать полностью на Книгосмотре

Все читали «Войну и мир» Льва Толстого. Ну или делали вид. Все помнят Аустерлиц, Бородино и Наташу Ростову. А теперь забудьте про небо над князем Андреем: история Наташи просится не на урок литературы, а в дневное ток-шоу. Включайте софиты, тётя Маша, отставьте чашку.   Вещдок номер один. 26 августа 1805 года, именины, в гостиную «вбежала тринадцатилетняя девочка». Тринадцать, автор сам продиктовал. Следом кукла Мими, которая, по словам Бориса, «в пять лет на его памяти состарелась»: в этом доме даже куклы стареют быстрее календаря. Потом цветочная, Борис обещает просить её руки через «еще четыре года», и Наташа считает по тоненьким пальчикам: «Тринадцать, четырнадцать, пятнадцать, шестнадцать...» Четыре пальца, начиная с тринадцати, выходит шестнадцать. Ребёнку простительно. А теперь том второй: «Наташе было шестнадцать лет, и был 1809 год, тот самый, до которого она четыре года тому назад по пальцам считала с Борисом». Великий автор ребёнка не проверил. Он у ребёнка списал, вместе с ошибкой, как двоечник, который копирует у соседки даже кляксу.   Дальше возраст героини работает как светофор на перекрёстке, где электрик ушёл в запой. В январе 1806-го она уже улыбается, «как только улыбаются счастливые пятнадцатилетние девочки»: два года за пять месяцев, курьерский поезд, а не девочка. Зимой графиня отказывает Денисову, потому что «моя дочь так молода». А к 1809-му всё встало: шестнадцать, и 31 декабря «Наташа ехала на первый большой бал в своей жизни». Три с половиной года прошло, прибавился один.   Эксперты защиты в первом ряду, люди с лицами санитаров, которых позвали держать гения за руки, кричат, что именины не день рождения, что «пятнадцатилетние» это сравнение, а шестнадцать сходится с пальчиками. Вот именно, сходится с ошибкой ребёнка. И тут ведущий называет одно имя: Вера.   Старшая сестра, «четырьмя годами старше», то есть в 1805-м ей семнадцать. Зимой 1806-го «Вера была двадцатилетняя красивая девица». В 1809-м «Вере было двадцать четыре года», и до сих пор «никто никогда ей не сделал предложения». Семь лет за четыре. Наташу автор держит в морозилке, Веру жарит на сковородке, а кастрюля у них одна. А у живых Лизы и Тани Берс, с которых этих сестёр и писали, разница была три года и за всю жизнь не сдвинулась ни на день. В романе сначала четыре, к 1809-му восемь.   Из зала поднимается жених Берг, и торг за приданое идёт прямо в эфире. Просит тридцать тысяч наличными, получает двадцать и вексель на восемьдесят, итого сто тысяч за невесту, которой роман за четыре года накинул семь лет. Сделку Берг отмечает колечком табачного дыма, олицетворявшим его мечты о счастии.   Бедную Соню в кадр не берут. У неё ни приданого, ни будущего, зато единственный в доме честный календарь: пятнадцать, шестнадцать, шестнадцать, и этого роман тоже не замечает.   Иллюстратору Башилову Толстой велел придать Наташе тип Танички Берс, у которой «есть 13-летний портрет». Тринадцать граф, выходит, помнил и сам назвал, когда речь шла о картинке. Тринадцать плюс четыре, то есть семнадцать, в ту же голову уже не поместилось.   Шесть лет работы, 5202 листа рукописи, по два с лишним листа на каждый день без выходных, и пятнадцать вариантов одного только начала. Жена-переписчица, по легенде, семь раз прогнала роман через свои руки: семь раз вывела пером «тринадцатилетняя», семь раз «Наташе было шестнадцать лет», и рука ни разу не дрогнула. Полтора века школьных сочинений тоже прошли мимо.   Сам автор в студию не пришёл, прислал письмо Фету с обещанием больше никогда не писать «дребедени многословной вроде „Войны“». Ведущий читает его вслух, эксперты защиты смотрят в пол.   Потом он вскрывает конверт. Вера: в 1805-м семнадцать, в 1809-м двадцать четыре. Наташа: тринадцать и шестнадцать. В паспортном столе это назвали бы подлогом, в литературе это бессмертие.   А в цветочной тринадцатилетняя девочка всё загибает пальчики: «Тринадцать, четырнадцать, пятнадцать, шестнадцать...» Пятый палец, для семнадцати, так и остался незагнутым, а великий граф сидит рядом и списывает у неё ответ.   Софиты гаснут, тётя Маша возвращается к своей чашке, хлопать никто

В четверг, 8 октября, Шведская академия объявит лауреата Нобелевской премии по литературе. Через шесть дней. Каждый октябрь мир ставит на писателей, как на лошадей, и каждый октябрь лошади приходят не к тем финишам. Букмекеры торгуют воздухом. Воздух стабильно проигрывает. И всё равно — снова скачки, снова тотализатор, снова мир с замиранием сердца смотрит на список имён, составленный людьми, которые не знают ни одного имени из шведского короткого списка. Но об этом — позже. Сначала — забег. Букмекерская контора Ladbrokes — старейший и наиболее авторитетный поставщик коэффициентов на Нобелевскую премию по литературе — опубликовала свежую линию 29 сентября. Сайт Literary Hub выложил её целиком. Цифры — те же, что и месяц назад, когда их растиражировал российский Дзен со ссылкой на Ladbrokes: коэффициенты за сентябрь не сдвинулись ни на одну позицию. Ипподром стоит на месте.  Полностью читать ставки на литературный спорт - Книгосмотр

Недавно мы выясняли, как сын короля ужасов десять лет писал один роман про дракона и назвал его «навсегда изменённым жанром». На этой — другая история. Тут не десятилетнее молчание. Тут человек пишет, редактирует, издаёт и рецензирует сам себя уже тридцать лет. И вместо дракона — русская эмиграция 1920-х. Вместо штата Мэн — Париж, Вена, Прага, Берлин. Вместо 399 рублей за тысячу страниц — четыреста одиннадцать страниц без единой хвалебной цитаты на обложке. Отсутствие хвалебных цитат, кстати, единственное, что объединяет эти две книги. И то по разным причинам: у Джо Хилла цитат шестнадцать, потому что издатель может позволить себе купить хор, а у Батшева хор не поёт, потому что издательство — это он сам, и хор — тоже он, и аплодировать некому, кроме суфлёра в суфлёрской будке, а суфлёр — тоже он. Но всё по порядку. Владимир Семёнович Батшев, 1947 года рождения, живёт в Германии с 1995 года. С 1998-го редактирует ежемесячный журнал «Литературный европеец». С 2004-го — ещё и ежеквартальный журнал «Мосты». Издаёт книги в собственном издательстве «Литературный европеец», которое базируется во Франкфурте-на-Майне. Пишет романы, стихи, биографии, публицистику, справочники. Редактирует. Издаёт. Пишет рецензии на собственные книги — точнее, публикует их в собственном журнале, который сам редактирует, в издательстве, которым сам руководит. Это не литература. Это театр одного актёра, где кассир, суфлёр, гардеробщик и билетёр — тоже он. Спектакль идёт с 1998 года, вот уже двадцать восемь сезонов. Зал — полупустой, но это не важно, потому что и зритель, и режиссёр, и критик — всё в одном лице. Батшев сам издаёт «Серым по белому» во франкфуртском «Литературном европейце», сам публикует роман в «Новом журнале» (Нью-Йорк), сам анонсирует электронную версию на BAbook 21 сентября 2026 года, и сам же — через свой журнал — обеспечивает книге рецензионное сопровождение. Единственный недостающий элемент — это он сам, читающий книгу и пишущий на неё отзыв, но я готов поспорить, что и это где-то существует, просто ещё не оцифровано. Читать полностью на сайте Книгосмотр

Фильм «Девятая планета», режиссёр Николай Рыбников. Снят, как уверяют пресс-релизы, по книге Игоря Ткаченко «Девятая планета» из серии АСТ «Кино-книга». Запишите в карточку крупно, потому что дальше психиатрия. Книга вышла на Литрес 24 сентября 2026 года, в день премьеры, минута в минуту. Дата написания — 2026. Сценарий старше книги на годы, фильм снят за два года до неё, а книга стоит в дверях и требует звать её мамой. Курица снесла яйцо после омлета, и яйцо объявило себя курицей.   Добро пожаловать в диспансер ложной памяти «Надым-9». Кафель цвета киселя, пахнет хлоркой, валокордином и госзаказом. Героя, автомеханика Хруста, ударило током, и он вспомнил службу на другой планете. Фильм ударило током пресс-релиза, и он вспомнил, что у него есть первоисточник. Хрусту разряд достался бесплатно, фильму — за 850 миллионов.   На премьере рассказывали, что Любинский принёс Сельянову сценарий лет двадцать назад. За это время сценарий мог бы окончить школу и отслужить срочную на Курилах. Съёмки в Марокко и на Сокотре закончились в ноябре 2024-го, и только потом, в 2026-м, на свет появились 160 страниц. Роды приняли прямо в кинозале. Продюсер Тина Канделаки при этом напоминает, что в Советском Союзе сначала читали, а потом смотрели. Её продукт устроен ровно наоборот: сначала посмотрели, потом наспех «почитали», а Стругацких помянули всуе, как святых на планёрке.   Пресса бредит хором. «Коммерсантъ» и «Мир фантастики» в ясном сознании: новеллизация. Sports.ru пишет, что первоисточника нет, а месяцем раньше в своём же блоге пересказывал повесть. «Пятый канал», 360.ru, Рамблер и «Лайфхакер» хвалят верность экранизации книге, которой во время съёмок не было в природе. Lenta.ru хвалит фильм за ум первоисточника. Нулевой пациент найден: официальный пресс-релиз «Газпром-Медиа» с формулой «снят по повести». Прививку сделали всем классом сразу. Заодно Рыбникову вписали «полнометражный дебют», хотя его «Чекаго» 2022 года никуда не делся.   Анализы книги. На Литрес она «повесть», на Фантлабе и в Читай-городе уже «роман». Бумажное издание — 256 страниц на бумаге, которую АСТ честно называет «пухлой», — это уже эндокринология. Литрес ставит ей тег «Экранизации»: книга экранизирована сама собой, как Мюнхгаузен из болота. Читатель пишет: «Это просто сценарий. Причем, почти неадаптированный». В книге Хрусту вспоминается Гумилёв. В фильме химер у костра отгоняют стихами Асадова. Поэзию понизили в звании на два класса и один Серебряный век.   Сам фильм — портал в метро, открывающийся дважды в год, как поликлиника по субботам. Червецы превращаются в летучек, летучки в химер: котлета, тефтеля, зраза, и зраза кусается. Злодея играет Серебряков, так что можно выключать. Полина служит в лаборатории в белом мини-платье. Химии между героями нет, её изъяли при поступлении вместе со шнурками. Юра Борисов здесь не пациент, а жертва ошибки регистратуры, и Сокотра настоящая. Врёт всё, что вокруг.   Бюджет 850 миллионов, из них 300 безвозвратных от Фонда кино, но в сети гуляет «бюджет 300». Пациент помнит только ту часть, которую не надо возвращать. Для окупаемости нужен миллиард. Собрано 134,8 миллиона за уикенд, по двенадцать человек на сеанс, у «Вышки 2» пятнадцать. Какая-то вышка обошла целую планету. Зато постер улетел в космос на «Союзе». Постер взлетел выше кассы.   Эпикриз. Выписан без улучшения. Фильм помнит, что он блокбастер, книга — что первоисточник, режиссёр — что дебютант. Три химеры из десяти, четыре балла сняты за Асадова. Настоящая память во всём диспансере только у зрителя. Он заплатил за билет свои деньги, не государственные, и этого не забудет. Читать полностью на Книгосмотре