Kino Kid

Марама / Mārama 2025 Реж. Таратоа Стаппард   Аотеароа — так маори называли Новую Зеландию до прихода британских колонизаторов. За три столетия коренной народ так и не дождался извинений и компенсаций. Режиссер Таратоа Стаппард в фильме «Марама» переносит расплату из зала суда в декорации викторианского готического хоррора, где чужая культура перестает быть музейным экспонатом и начинает требовать крови. В 1859 году Мэри Стивенс (Ариана Осборн), женщина маори, воспитанная европейскими опекунами в Новой Зеландии, получает письмо от некоего Томаса Бойда, обещающего раскрыть правду о ее происхождении. После долгого путешествия она прибывает в Северный Йоркшир, но узнает, что Бойд умер. Вместо него ее встречает сэр Натаниэль Коул (Тоби Стивенс) — землевладелец, разбогатевший на китобойном промысле в Южных морях. Он предлагает Мэри остаться в особняке и стать гувернанткой его внучки Анны. На поверхности — жест заботы. По сути — ловушка, расставленная с такой вежливостью, что она почти неотличима от гостеприимства. Поначалу Мэри выглядит образцовой английской леди: тяжелое платье, сдержанные манеры, бледность — словно она всегда принадлежала этому миру корсетов, правил и гнетущей благопристойности. Но внешняя ассимиляция обманчива. Жажда правды пересиливает инстинкт самосохранения, и Мэри остается в доме, где за каждым поворотом коридора скрывается страшная тайна. «Марама» вплетает колониальное насилие и культурную апроприацию в знакомую структуру фильма о мести — и именно культурная специфика придает жанру необходимую остроту. Стаппард не изобретает хоррор: он обнаруживает его внутри трагического прошлого народа маори. Здесь сверхъестественное не подменяет реальность, а вытаскивает наружу то, что было подавлено, украдено и аккуратно разложено по гостиным белых поселенцев и «первопроходцев». Коул говорит на языке маори, рассуждает об их традициях с видом знатока и, судя по всему, искренне считает себя поклонником, защитником и даже благодетелем народа, исчезнувшего под его опекой. Он мягок, обходителен, образован — но за каждым жестом «уважения» проступает желание обладать.   Визуально «Марама» превращает викторианскую готику в пространство удушья. Йоркширские пейзажи сняты в приглушенных холодных тонах. Цвета почти исчезают — остается лишь алый: цвет шелка и крови. Центр кадра освещен точечными источниками света — свечами, фонарями, дрожащими пятнами огня. Предметы культуры маори в английском доме подчеркивают не гармонию, а болезненную неуместность: они вырваны из земли, которая их породила.   Кульминация фильма — пышное и одновременно отвратительное собрание в доме Коула, где показное «почтение» к культуре маори окончательно обнажает свое истинное лицо. Джек (Эролл Шанд), правая рука Коула, покрытый татуировками та-моко — узорами, несущими родовую и духовную память маори, — исполняет издевательскую версию хаки — церемониального танца маори — перед залом белых аристократов. Чужой ритуал становится развлечением. Чужая боль — зрелищем.   Мэри, сияющая в пышном красном бальном платье, не выдерживает. Она отвечает леденящим душу танцем хака: топот, пение, гримасы — и в каждом движении предвестие мести, которую она обрушит на мучителей своей семьи. Это не эффектная вставка и не экзотический жест для зрителя, а момент, когда тело возвращает себе язык, который у него отняли.   Осборн наделяет героиню тихим достоинством и кипящей яростью. Сначала Мэри будто застегнута на все пуговицы чужой культуры, но чем сильнее дом пытается сделать ее частью своей коллекции, тем отчетливее в ней проступает сопротивление. К финалу она уже не Мэри Стивенс — она Марама: женщина, которая возвращает себе имя, память и право на гнев. Она не просто раскрывает тайну семьи, а выцарапывает себя из чужого имени и чужого дома. «Марама» — не фильм о доме с привидениями. Это фильм о доме, который сам стал призраком империи. Готический особняк рушится не потому, что в нем завелись призраки, а потому что призраки наконец получили право голоса — и заговорили о мире, где насилие слишком долго называли цивилизацией, а кражу — восхищением.

Последний викинг / Den sidste viking 2025 Реж. Андерс Томас Йенсен   «Последний викинг» рассказывает о двух братьях, воссоединившихся после долгой разлуки. Анкер (Николай Ли Каас) выходит из тюрьмы после ограбления банка, уверенный, что наконец сможет насладиться богатством, — ведь его брат Манфред (Мадс Миккельсен) единственный знает, где зарыты украденные деньги. Проблема в том, что Манфред теперь — Джон Леннон. А Джон Леннон не имеет ни малейшего представления, о каких деньгах говорит Анкер.   Анкер появляется в квартире, где живут его брат и сестра, и против воли увозит Манфреда в их бывший семейный дом, где, вооружившись лопатами, невменяемым психиатром и парой пациентов, считающих себя участниками «Битлз», запускает цепную реакцию хаоса и абсурда, которая быстро выходит из-под контроля. При всем кровопролитии это неожиданно трогательная история о братской любви. Манфред встречает Анкера требованием называть его Джоном Ленноном, а его детские травмы Йенсен превращает одновременно в источник трагедии и черного юмора. Повторяющаяся шутка, в которой Манфред выпрыгивает из машины или из окна всякий раз, когда кто-то зовет его не «Джоном», не надоедает и со временем становится симптомом.   Формально Манфред знает, где зарыты деньги, — но проблема в том, что Манфред больше не Манфред. Долгосрочная травма привела к диссоциативному расстройству личности, и он действительно не помнит, где спрятал деньги. Врач-психиатр Лотар (Ларс Брюгманн) решает воссоединить «Битлз», надеясь, что это разблокирует память Манфреда. Так возникает кавер-группа, искренняя и безнадежно заблуждающаяся — зритель смеется ровно до того момента, пока не осознает, что перед ним люди, цепляющиеся за фантазию как за единственный способ выжить.    Семейный дом братьев превратился в гостевой дом, которым управляет гротескная пара (Софи Гробёль, Сёрен Маллинг): она — бывшая модель, он — неудачливый дизайнер. Почти сразу появляется бывший сообщник Анкера, Флемминг (Николас Бро), чья жестокая решимость добавляет в комедию неожиданные всплески насилия. Пока «Битлз» настраивают инструменты перед городским конкурсом талантов, Анкер прочесывает лес вокруг дома. Поиски клада становятся все меньше связаны с деньгами и все больше — с памятью, идентичностью и стратегиями сосуществования с болью.   Фильм работает на стыке эмпатии и дискомфорта. Режиссер не делает психическое расстройство объектом шутки. Смех возникает из ситуаций, в которые героев загоняют болезни и жестокость мира. Йенсен заставляет смеяться над теми, над кем смеяться «не принято», а затем подкладывает под шутку тяжелый фундамент — флэшбеки о трудном детстве братьев, жестоком отце и привычке держаться друг за друга как за единственную форму безопасности. Это самая манипулятивная часть фильма, но именно она меняет оптику: комедия не стирает боль, она вырастает из нее.   Миккельсен играет своего героя с уязвимой мягкостью, заставляя зрителя сопереживать этой взрослой версии очень травмированного ребенка. Хотя он остается главной звездой, именно Ли Каас затмевает остальных актеров. Анкер не верит в состояние брата до конца, но сохраняет к нему искреннюю привязанность, балансируя между скептицизмом и надеждой. Вместе они образуют гармоничный дуэт — двух сломленных людей, чьи несовпадения становятся формой близости.   Этот фильм подойдет не всем. Комедия здесь вырастает из боли, насилия и поведения, далекого от «нормы», и отказ от безопасных решений становится его главной силой. «Последний викинг» временами перегибает палку, балансируя на грани безвкусицы, но за счет этого остается по-настоящему живым. Йенсен туго сплетает шутки, флэшбеки, музыкальные номера и вспышки жестокости в историю, где сцены избиений и отрубания частей тела соседствуют с трогательными моментами уязвимости, странной нежности и отчаянной потребности в принятии. Это комедия, которая не лечит травму смехом, а вскрывает ее; мелодрама, не признающая сентиментальности; притча без морали и утешения. В мире сглаженного, осторожного кино «Последний викинг» выглядит неприличным напоминанием о том, что живое искусство редко бывает удобным.