Держать Курс

Интересное наблюдение я сделал на днях — почти все определения фашизма, кроме тех, которые давали сами фашисты, конечно, сводятся к тому, что фашизм — это абсолютное зло. Наука пошла по довольно странному пути априорного суждения вместо исторического познания. Это тем более удивительно, что даже марксизм с его именитой диалектикой, совершает ту же самую метафизическую ошибку. Любое явление имеет не только разрушительные, но и созидательные стороны. Однако в отношении фашизма подобный подход не применяется. Он рассматривается исключительно как реакция, преступление и катастрофа. Вероятно, причина этого в том, что фашизм отождествляется со Второй мировой войной и ее чудовищными последствиями. Но исторически фашизм — явление более широкое, чем сама война или массовое насилие. Прежде всего фашизм, как и коммунизм, как и кейсианство несколько позже, был способом ответа на кризис либерального общества. В этом смысле все они были антилиберальными и предлагали, каждый по своему, выход из кризиса в которой погрузилось человечество в годы после Первой мировой войны. Фашизм вообще это простая разновидность диктатуры. Фашизм это диктатура. Но ее ключевая особенность от остальных диктатур в том, что она возникает не в традиционном обществе, а внутри развитой либеральной демократии. Это не совпадение, что мы обычно связываем фашизм именно с западными странами, а не с многочисленными авторитарными режимами Азии или Африки. Многие из последних были не менее кровавыми, однако объемы кровопролития еще не делают диктатура фашистской. В противном случае к фашизму пришлось бы отнести и многие коммунистические режимы. Запад оказался более восприимчив к фашизму не потому, что деградировал до состояния варварства, а потому, что именно там сложились массовая демократия, развитое рабочее движение и индустриальная экономика. Именно сочетание этих факторов создало совершенно новый тип политического кризиса. Вообще, мы привыкли считать демократию, профсоюзы и рабочее движение безусловным благом. Но исторические явления редко бывают однозначными. Массовая демократия, возникшая благодаря либеральным реформам, значительно расширила участие общества в политике, однако одновременно усилила стремление политиков бороться за популярность с помощью все более громогласных обещаний. Популизм это вообще не изобретение фашизма. Это то, что ему предшествует. Большинство людей просто хотят жить в безопасности, нормально одеваться, питаться, воспитывать своих детей. Это нормальные человеческие потребности, во всяком случае на начало XX века. Однако государственная политика требует учета долгосрочных последствий. Она не всегда сочетается с популистскими решениями здесь и сейчас. Поэтому массовая демократия постоянно сталкивается с внутренним противоречием. Политики стремятся понравятся избирателям, а избиратели ищут того, кто даст наиболее многообещающее обещание. В результате государству становится все труднее действовать в долгосрочных интересах. Ну, например, в интересах роста налогооблагаемой базы. Именно в этом, на мой взгляд, кроется ключевая предпосылка фашизма. Когда демократическая система зацикливается на популизме, когда Не смотрите наверх и Идиократия становятся живым воплощением политики, когда рабочий класс и профсоюзы используют налоговую и бюджетную политику ни в чем себе не отказывая, то постепенно ситуация близится к катастрофе. Общество не может жить ни согласно интересам рабочего класса, ни согласно интересам буржуазии. Оно должно поддерживать определенное равновесие, чтобы, как говорил Энгельс, классы “не пожрали друг друга и общество в бесплодной борьбе”. Так возникает спрос на власть, которая обещает прекратить бесконечную борьбу интересов и восстановить баланс между краткосрочными и долгосрочными интересами общества. Коммунисты во многом верно уловили связь между кризисом либерального капитализма и возникновением фашизма. Однако, очевидно, они не учли социальную опасность исходящую от рабочего класса и профсоюзов. Они так зациклились на ненависти к буржуазии, что не смогли увидеть подлинные интересы рабочего класса — рост потребления даже ценой уничтожения всего общества.

Недавние заявления руководства про возвращение смертной казни, уголовную ответственность с 12 лет, пионеров и комсомольцев, инициативы про переименование Волгограда вызывают вполне понятные подозрения о планах по возрождению светлого образа Отца Народов. И в этом есть вполне убедительные основания. Нынешняя российская элита в основном это выходцы из силовых структур позднесоветского периода. На глазах у этого поколения распалось государство, казавшееся непоколебимым. Горбачёв ослабил вертикаль, допустил национальные движения, частную инициативу, горизонтальные процессы — и получил распад. Вывод, который был сделан в силовой среде, был однозначным: именно мягкость убила СССР, а не экономические проблемы. Сталин к тому моменту уже был реабилитирован в этой среде — негласно, на уровне застольных разговоров. Официальная десталинизация воспринималась силовиками не как покаяние и сожаление, а как ослабление государства и предательство. Человек, при котором страна выиграла войну и стала сверхдержавой, был вычеркнут из пантеона интриганами, которые в итоге эту сверхдержаву и потеряли. Хрущёв и Горбачёв в одном ряду Государевых людей сталинская модель привлекает философией власти. Государство в ней первично и не нуждается в легитимации снизу — оно само определяет, что является общественным благом и кто вправе на него претендовать. Обратная связь с обществом не просто излишняя — она опасна, поскольку создаёт зоны влияния извне на систему, которая должна быть изолирована. Институты — суд, рынок, пресса — существуют как инструменты государства, а не как самостоятельные структуры. В подборе кадров лояльность важнее компетентности, потому что некомпетентный исполнитель управляем, а независимый профессионал — нет. Принуждение и страх работают надёжнее экономических стимулов, потому что их действие предсказуемо. Экономика – мобилизационная: ресурсы распределяются под государственные приоритеты, а не через рынок, который по сути децентрализован и потому неконтролируем. А значит может быть инструментом внешнего влияния. Национальные, региональные, классовые объединения подавляются до того, как успевают оформиться в политическую силу. Описанная философия созвучна идеям российских политменеджеров. Большинство из них прошли через школу методологов — советский философский проект, доведший принцип управления сверху до предела. Его суть: общество не имеет собственной природы, это конструкт, который можно спроектировать и запустить как машину. Обратная связь здесь концептуально лишняя. Методологическая школа дала российской политической практике теоретическое обоснование того, что силовики усвоили интуитивно: управление — это проектирование, а не переговоры с обществом. Происходящее сейчас — попытка переиграть восьмидесятые с другим исходом. Не реставрация позднего СССР, а пересборка государства по сталинским ещё чертежам — с учётом ошибок и поправкой на актуальную эстетику: вместо пионеров-героев на улицы выводят национал-патриотов, вместо политинформации — Z-военкоры. Война дает хорошее основание для того, чтоб убрать из системы всё, что в 1991 году оказалось точками уязвимости, и закрепить мобилизационную экономику. Плюс современные технологии расширяют перечень инструментов контроля: вместо глушилок — белые списки и суверенный интернет. У сталинского чертежа есть авторитетный международный пример. Коммунистический Китай видит Сталина одним из основателей КНР. Сталинские работы официально считаются одной из теоретических основ китайской модели. КПК никогда не принимала десталинизацию — когда Хрущёв выступил с докладом на XX съезде, Мао немедленно заявил, что решение было необоснованным. Си Цзиньпин сформулировал позицию прямо: пренебрегать Лениным и Сталиным равноценно историческому нигилизму, который подрывает партийные организации. На уровне ООН Китай заблокировал резолюцию об осуждении сталинских репрессий — Россия при этом воздержалась. Для Москвы это сигнал: крупнейшая экономика мира строится на сталинских принципах и считает их рабочими. Это и есть легитимация, а не социологические опросы.

Эпидемия "масшутингов" давным-давно охватила западный мир и мы привыкли, что занимаются этим в основном съехавшие с катушек люди правых и ультраправых взглядов. Каждый из которых, видимо, считает себя пророком, поэтому обычным делом является составление этими сумасшедшими всевозможных манифестов и воззваний с обсуждением великих целей и задач по физической ликвидации тех или иных врагов. Западные левые на фоне этого безумия выглядели еще более-менее адекватно (несмотря на инциденты со стрельбой по Кирку или Трампу), но всему есть предел. Потому что не далее как в понедельник в канадском Монреале объявился очередной борец за лучший мир, 25-летний Сэт Хэтфилд, который открыл стрельбу возле одного из местных отелей, убил полицейского и случайного жителя, а после ответным огнем был отправлен в мир иной. Поначалу заявлялось, что погибший есть какой-то спятивший инцел, но затем полиция обнародовала составленный им 104-страничный манифест, из которого стало понятно, что Хэтфилд вдохновился марксистским революционным коммунизмом, смешанным с ныне очень модным на западе “антисионизмом”: Среди западного буржуазного класса было много евреев, которые, обретя новую власть, немедленно приступили к созданию Государства Израиль, которое по сути стало своего рода базой, с которой они должны были содействовать расширению капиталистической гегемонии совместно с американскими и британскими корпорациями Рассуждения о “двух классах”, миллиардерах и банкирах, находящихся под влиянием могущественных евреев (“иудео-буржуазный класс”) и правоте Маркса и Энгельса, перемежаются с причитаниями по поводу торжествующей на капиталистическом западе “гипергамии” (нечто противоположное моногамии) и убеждением, что в “коммунистическом мире”, от которого осталось лишь “пять стран”, моногамия и “традиционные культурные обычаи” поддерживаются более последовательно.  Отдельно хотелось бы заметить, что погибший “революционный коммунист” Хэтфилд, наряду с мероприятиями по строительству нового чудесного мира, - экспроприациями богачей, введением производственного плана, полным госконтролем над экономикой, - призывает (как без этого) к беспощадному террору против многочисленных врагов пролетариата. К каковым относятся не только “сионисты”, богатеи, драг-дилеры и педофилы (???), но и “создатели развратного контента” - порнорежиссеры, порноартисты и прочие негодяи, деморализующие рабочий класс. Рассматривая кейс Сета Хэтфилда поневоле закрадываются мысли о корректности “теории подковы”, указывающей на идентичность целей и методов ультраправых и ультралевых, которые в своём угаре становятся неотличимы друг от друга. И хотя речь идет об отдельном единичном эпизоде юношеского максимализма, сама по себе тенденция перехода части т.н. коммунистов на платформу овеянного марксистской риторикой социал-консерватизма в противовес не менее безумной ”интерсекциональности”, которой придерживается другая часть т.н. коммунистов, навевает тоску.  Ибо, как и в случае с миграцией, современные коммунисты не имеют четких и адекватных ответов на вызовы современности в области общественной морали и поэтому вынуждены примыкать либо к ультраконсервативному, либо к ультралиберальному лагерю, теряя собственное политическое лицо и порождая вот таких вот неадекватов, призывающих во имя “перманентной революции” и мирового коммунизма с традиционными ценностями к убийствам евреев (“сионистов”), порноартистов и педофилов.

За последние годы я убедился, что подавляющее большинство заявлений о стремлении к миру не соответствует действительности. Я больше не верю ни коммунистам, ни фашистам, ни либералам — никому. Можно искренне заявлять, что ты хочешь мира, но в действительности это стремление должно выражаться в желании и умении идти на уступки. Совершенно комично и нелепо выглядят заявления о мире от людей, которые не способны даже извиниться. Это относится не только к политикам, но и к обычным людям. Откройте интернет — и вы поймёте, о чём идёт речь. Мы постоянно говорим о том, какие вокруг все плохие, а сами зачастую не в состоянии обуздать собственные эмоции. Да, человек, заявляющий о своей непримиримости, не может быть сторонником мира. Любой радикализм означает готовность к войне. Эта война может быть прогрессивной, реакционной, священной, освободительной — какой угодно. Но всё же это не стремление к миру. Это стремление силой навязать свою точку зрения в надежде, иногда не без оснований, что это принесёт успех. Однако чаще всё оборачивается таким количеством жертв, что ставит под сомнение саму радикальную идеологию. Безоговорочная победа вообще может быть достигнута только ценой безоговорочных жертв. Нет никаких сомнений в том, что промежуточные решения могут быть достигнуты только путём переговоров, а успех переговоров зависит от способности сторон идти на уступки. Люди, не умеющие прощать, быть искренними и нести ответственность за свои поступки, не могут стать посланниками мира. В этом плане меня впечатлила жена погибшего Чарли Кирка, публично заявившая, что прощает убийцу своего мужа. При этом совершенно не важно в данном случае, насколько это было разыграно или делалось ради политики. Сказать такое может только человек, обладающий определённой силой воли. Именно такая сила воли нужна людям, которые уже наворотили дел, но продолжают закапывать себя и других всё глубже в надежде всё исправить, не делая никаких уступок.

Управление хозяйством вообще плохо сочетается с демократией, то есть с волеизъявлением масс. Потому что массы зачастую недостаточно образованы, чтобы понимать тонкости экономических процессов. Им нужно просто больше квадратных метров жилья, доступная медицина и побольше бесплатного. Они хотят того же самого, что и капиталисты, только размазанного на большее количество людей. Они называют это социальным равенством, забывая, что социального равенства без общества быть не может. Поэтому, как говорил Энгельс, чтобы противоборствующие классы не пожрали друг друга в бесплодной борьбе, стала необходима внешняя сила, удерживающая их в границах порядка. Любая экономическая система существует благодаря государству. Она не возникает и не сохраняется сама по себе. Поэтому надо спрашивать себя не какому классу служит государство, а что оно пытается сохранить и ради чего оно существует. На протяжении истории государства неоднократно ограничивали капиталистов, подавляли рабочих, экспроприировали землевладельцев, уничтожали монополии и проводили реформы против интересов влиятельных групп. Если государство всегда является простым инструментом господствующего класса, то объяснить подобные действия невозможно. Гораздо логичнее предположить, что государство прежде всего защищает не отдельный класс, а способ производства. Оно защищает не капиталистов и не рабочих, а капитализм как систему. Точно так же советское государство защищало не номенклатуру и не рабочий класс — именно поэтому он был фактически отстранён от власти, — а социализм как систему общественных отношений. Не привилегии отдельных групп важны государству. Для него важнее сохранение и расширение той экономической базы, на которой оно существует. Государство заинтересовано в воспроизводстве общества, росте и развитии производства и налогооблагаемой базы. Именно поэтому оно вынуждено ограничивать все классы без исключения, когда их интересы начинают угрожать существованию самой системы. Главная ошибка марксизма заключается не в признании существования классов, а в убеждении, что интересы одного из них автоматически совпадают с интересами общества. История показывает обратное — любой класс в своей абсолютной форме становится реакционным вне зависимости от того, какой процент населения он представляет.

Коммунисты говорят, что фашизм действует в интересах капитала против рабочего класса. В целом это верное утверждение, но в нём есть один нюанс. Согласно марксизму, рабочий класс олицетворяет собой общественный интерес. То, что полезно рабочему классу, полезно и всему обществу. Следовательно, фашисты действуют против общества в интересах наиболее реакционных элементов финансового капитала. Однако коммунисты практически никогда не ставят вопрос о том, действительно ли рабочий класс априори действует в интересах общества или же он может выполнять реакционную, антиобщественную и даже антирабочую функцию. Последний пункт особенно интересен. Коммунисты допускают, что рабочие могут действовать против интересов своего класса, но только под влиянием капиталистов. Я же ставлю вопрос иначе — могут ли интересы рабочего класса сами по себе вступать в конфликт с интересами рабочего класса? На первый взгляд этот вопрос кажется странным, а для коммуниста и вовсе абсурдным. Но следует помнить, что даже у отдельного человека существуют противоречивые интересы. В первую очередь речь идёт о противоречии между краткосрочными и долгосрочными интересами. Человек не может потратить все свои деньги сегодня, не думая о завтрашнем дне. Он не может проесть все свои запасы за один вечер. Ему приходится ограничивать текущее потребление ради собственного будущего. В противном случае он просто перестанет существовать. То же самое относится и к группам людей. Классу недостаточно думать только о сегодняшнем дне. Он должен думать и о завтрашнем. Следовательно, интересы рабочего класса сами по себе еще не олицетворяют ни интересов рабочего класса, ни интересов общества. Если рабочий класс добирается до политической власти и использует её для увеличения потребления, то ему следует помнить, что у любого потребления есть пределы. Любое общество живёт не только за счёт распределения, но и за счёт накопления. Если потреблять больше, чем создаётся, то рано или поздно исчезнет сам источник потребления. В таком случае, общество перестанет воспроизводить себя из исчезнет. Следовательно, теоретически, рабочий класс может действовать как против своих собственных интересов, так и против интересов общества. Ошибка коммунистов заключается в том, что они считают фашизм априори реакционным явлением, тогда как рабочий класс — априори прогрессивным. Между тем ни один класс не является прогрессивным сам по себе. Класс становится прогрессивным лишь тогда, когда его интересы совпадают с потребностями развития общества. Именно поэтому буржуазия когда-то была прогрессивной силой. Она никогда не представляла общество целиком, но её интересы совпали с потребностями экономического роста, развития промышленности, науки и расширения производительных сил. То есть с интересами рабочего класса интеллигенции, бюрократии, самозанятых, солдат, крестьян и многих других. Иными словами, с интересами общества. Однако из этого вовсе не следует, что в один момент буржуазия становится реакционной, в то время как рабочий класс прогрессивным. И рабочий класс, и капиталисты, могут выполнять, как прогрессивную, так и реакционную функцию. В этом и заключается главный вопрос истории — что происходит, если какой-либо класс получает возможность использовать государство не для развития производства, а для максимизации собственного потребления? Что происходит, если различные социальные группы начинают бороться не за развитие общества, а за перераспределение уже накопленных ресурсов в свою пользу? Тогда конфликт возникает уже не между трудом и капиталом, а между интересами отдельных групп и потребностями общества в целом. Тогда-то на сцену и выходят мессианские проекты по спасению человечества. Коммунисты называли это периодом социалистических революций. Я называю это крахом демократического общества.

Нынешние войны как будто выглядят бесконечными. Никакого доверия между сторонами, сплошное презрение и высокомерие. Кто же в такой ситуации подпишет какую-то бумажку? Но и безоговорочной победы никто не может добиться. Интуитивно кажется, будто рано или поздно должен наступить такой большой взрыв насилия, который позволит разорвать все эти противоречия раз и навсегда. Это звучит страшно, но всё же в этом скрывается какая-то надежда увидеть окончание войны. Мы в некотором смысле надеемся на Третью мировую в том плане, что она выведет ситуацию из тупика, в котором мы находимся. Но вот я подумал: а что, если всё это тщетные надежды? Что, если Третьей мировой не будет (я вообще часто думаю об этом)? Что, если мобилизовать такой объём ресурсов больше невозможно? А если и возможно, то это всё равно не даст окончательной победы ни одной из сторон? Получается, если не Третья мировая, то и надеяться нам теперь не на что. Мы будем жить в мире, где все ненавидят друг друга, но как-то сосуществуют, постреливая то тут, то там. Это будет мир постоянного напряжения, где не будет чёткой границы между военным и мирным временем, где отсутствие чувства безопасности станет перманентным, где каждый будет ждать какой-нибудь подлости и насилия. Это будет мир без надежды, где люди окончательно утратят возможность думать о будущем и будут жить только краткосрочными интересами. От одной такой мысли хочется ерзать на стуле. Максимально бесчеловечное будущее.

Если смотреть на российско-украинскую войну через призму социальной легитимности, то станет понятной и роль коммунистов в ней. После распада СССР коммунисты стали главной реваншистской силой страны. Именно они десятилетиями сохраняли память об утраченной сверхдержаве, культивировали идею национального унижения и требовали восстановления утраченного величия. Приход Путина к власти был ответом в том числе и на этот общественный запрос. Тем интереснее дальнейшая роль коммунистов в российской политике. И тем интереснее ответ на вопрос — почему коммунисты остаются одной из наименее преследуемых оппозиционных сил в стране? Казалось бы, коммунизм должен быть воплощением оппозиционности власти. Но на деле это не так. Конфликт коммунистов и власти касается не существования государства как такового, но перспектив его развития. Коммунисты являются оппозицией не государству, а прежде всего олигархам. Их претензия состоит не в том, что государство слишком сильное, а в том, что оно недостаточно национально, недостаточно социально и недостаточно независимо от крупного капитала. Долгие годы коммунисты действовали и продолжают действовать с российским государством заодно. Вместе они празднуют одни и те же праздники, вместе они защищают советское наследие от критики, вместе они взывают к государственному величию и необходимости сильной власти. Отношение к государственному насилию вообще есть основа союза власти и коммунистов. Для них обоих насилие, совершаемое государством ради великой цели, не является чем-то зазорным. Именно поэтому коммунисты в тысячу раз охотнее нападают на либералов, социал-демократов и анархистов, чем на армию, спецслужбы и правоохранительные органы. Этим объясняется и их особое положение в современной России. Война идет уже пятый год, всевозможные гайки закручены и перекручены, а они как неуязвимые. Это не магия эзопова языка. Просто коммунисты выполняли и выполняют важную социальную функцию — они обеспечивают социальную легитимность силовому аппарату. Именно они являются главными сторонниками в стране всех существующих репрессий. И именно поэтому они так болезненно реагируют на агрессию США в отношении Кубы, Венесуэлы, Ирана и других антиимпериалистов. Не потому что пролетариат страдает, ибо пролетариат страдал и без всяких американцев. Но потому что страдают позиции российского государства в борьбе за мировую гегемонию. И именно поэтому они поддерживают политику России в отношении Украины. Они либо напрямую заявляют о верности курса, либо говорят о том, что его следует продолжать, но без олигархов, либо повсеместно оправдывают те коммунистические и левые силы на Западе, которые откровенно оправдывают войну. Ну, кто в здравом уме будет гонять курицу, несущую золотые яйца?

С точки зрения базированного марксизма, в российско-украинской войне виноват империализм. Капитализм сталкивает государства между собой, порождает борьбу за рынки, ресурсы, сферы влияния и в конечном итоге приводит к войнам. Однако даже если кто-то наживается на войне, это ещё не означает, что именно эта нажива была её причиной. Люди редко начинают войны ради прибыли как таковой. Прежде чем действовать, они должны считать свои действия правильными. Любая власть нуждается в общественной легитимности. Даже самая авторитарная власть не может десятилетиями существовать исключительно на принуждении. Чтобы проводить свою политику, она должна опираться на представления миллионов людей о том, что правильно, справедливо и допустимо. Связь между империализмом и войной на Украине действительно есть, но вряд ли она имеет решающее значение. Я не считаю эту войну империалистической в марксистском смысле слова. Российские власти руководствовались не только вопросами выгоды или экономического интереса. Они были убеждены, что действует правильно, защищают страну и исправляют историческую несправедливость. И тут важнее всего понять, откуда вообще взялась эта уверенность? Мой ответ — 1990-ые годы. После распада СССР миллионы людей потеряли чувство безопасности и стабильности. Инфляция, обнищание, криминал, терроризм, войны, коррупция и уничтожение привычного образа жизни. Мы жили в аду и мечтали увидеть во главе страны такого лидера, который положит всему этому конец. Мы желали конца позору и несчастью наших народов поистине мирового масштаба. Мы потеряли очень много людей, мы получали гуманитарную помощь, как какая-нибудь страна третьего мира. Мы желали вернуть всё назад, когда были самостоятельны и сильны. Мы желали видеть во власти человека, который возьмёт реванш за советскую катастрофу. Мы не хотели войны на Украине, но мы хотели видеть такую власть, для которой применение насилия является нормой, которая не ведёт лишних разговоров, а сразу мочит в сортире. Мы не хотели ни с кем договариваться, потому что договоры означали уступки, а нам в 90-е уступать уже было некуда. Надо ли говорить, что наши желания были исполнены в полном объёме? Та власть, которая существует сегодня в России, не возникла из пустоты. Она выросла из общественного запроса, из опыта 90-ых и советской катастрофы. Прежде чем действовать так, как она действует сегодня, она на протяжении многих лет получала массовое общественное одобрение именно за свою жестокость и готовность применять силу. Мы не хотели войны с Украиной, но мы не хотели, не могли и не желали этому препятствовать, потому что мы люди, воспитанные 90-ми. Мы поколение 90-х. Но не в том смысле, что мы выросли в 90-ые, а в том, что мы их прочувствовали. Мы поколение для которого хаос страшнее раболепия. Мы поколение, которое не умеет и не хочет ни с кем договариваться. И пока новое поколение, не знающее 90-х, не вырастет и не лишит силовиков социальной легитимности, мы так и будем жить так, будто насилие — это единственный способ социальной интеграции как внутри государства, так и за его пределами.

Думаю, любой коммунист согласится, что приведённые аргументы в пользу СССР говорят о его миролюбивом характере. Диктатура пролетариата и социализм в данном случае предстают как сила, препятствующая развязыванию мировой войны. Но, с другой стороны, если стремление сохранить коллективную безопасность и баланс сил в регионе, чтобы предотвратить большую войну является признаком миролюбия, то что тогда делать с политикой западных стран после распада СССР? Ведь США и Евросоюз тоже говорят, что они просто пытаются сохранить статус-кво от разного рода силовых акций. Значит ли это, что они тоже действуют в интересах мира? Коммунист ответит, что нет. Он скажет, что СССР защищал мир в интересах пролетариата, а США и их союзники защищают мир в интересах империализма. Но тогда получается, что политика СССР в 1930-е годы сама по себе ничего не доказывает. Поддержка Лиги Наций, договоры о взаимопомощи, попытки создать антигерманский союз и прочие действия оказываются второстепенными. Главным аргументом становится не то, что СССР делал, а то, что там был социализм. Иными словами, миролюбие начинает определяться не поступками, а идеологической принадлежностью. Но такой подход делает невозможным любое серьёзное обсуждение международной политики. Любое действие социалистического государства будет объявляться миролюбивым по определению, а любое действие капиталистического государства — империалистическим. Тогда спор идёт уже не о фактах, а о вере. Ты веришь, что там бездуховные империалисты? Тогда ты коммунист. Ты веришь, что коммунисты хотят обобществить всех жен? Тогда ты империалист. Мне всё же кажется разумным судить государства прежде всего по их действиям, а не по тому, какими лозунгами они их оправдывают. Миролюбие проявляется не в декларациях о мире и не в разговорах о прогрессивности того или иного строя. Миролюбие проявляется в конкретной политике. Если СССР в середине 1930-х годов действительно пытался создать систему коллективной безопасности в Европе, то это следует признать независимо от того, был он социалистическим или нет. Точно так же и современные государства следует оценивать по их реальной политике, а не по тому, какие идеологические ярлыки мы на них навешиваем. Но в таком случае встает не менее важный вопрос — как же нам понять, кто прав, а кто виноват в российско-украинской войне? Является ли Россия тем самым государством, подрывающим международную безопасность или же во всем виновато расширение НАТО? Это тема на отдельный пост.