Катерина

Малая литература У многих текстов, которые сегодня входят в число классических и великих, было одно общее свойство - в своё время они разрушили устоявшуюся нормальность в литературе. Кафка, Беккет, Платонов, Набоков, Шекспир, Вулф, Ницше, Деррида, Хайдеггер когда-то совершили, сознательно или нет, нечто революционное - усомнились в том, что казалось общепризнанным и очевидным: они нарушили канон. Делёз и Гваттари называют это действие разрушение канона - детерриторизацией большого и становлением-малым, а тексты, созданные под натиском этого импульса, - «малой литературой». Малая литература - это революционный текст, в котором язык затронут «высоким коэффициентом деттериторизации»; иначе говоря, малая литература - это совокупность творческих приемов, позволяющих расшатать устойчивость «большой литературы», большого языка и вообще всего признанного, самопонятного и бесспорного. Малая литература часто бывает представлена «малыми» языками (например, грузинский, ирландский, чешский, каталанский) или авторами-мигрантами, которые пишут на неродном большом языке (английский, французский, немецкий), инкорпорируя свой «опыт малого» в доминантную, господскую систему значений. Такие «малые» тексты часто оказываются маргинальными, что позволяет им ускользнуть от языка гегемонного и произвести революционное высказывание. Однако не всегда малая литература - дело рук мигранта или того, кто использует язык меньшинств. Как говорят Делёз и Гваттари, у каждого большого языка есть свой «малый опыт», а у малых языков есть порочная жажда становления-большим. Можно писать большую, конформистскую и пустую литературу на каталанском, но также можно создать малую, странную, ускользающую, революционную литературу на английском («даже будучи большим, язык поддается интенсивному использованию, которое заставит его обратиться в бегство, следуя творческим линиям ускользания»). Что необходимо для создания малой литературы? Необходимо «поддаться полилингвизму в своем собственном языке <…> найти точки не-культуры или отсталости, лингвистические зоны третьего мира, где язык сбегает»; «стать чужаком в своем собственном языке»; «стать кочевником, иммигрантом, цыганом в своем языке», - пишут Д. Г. Чтобы создать малую литературу, или «малое», мы должны «найти свою собственную точку отсталости, свой собственный диалект, свой третий мир для себя, свою пустыню», идти всё дальше в деле детерриторизации и обнаруживать в себе «своё интимное меньшинство».

Немного весенне-летне-нежно-доброго вайба вам в ленту 🌸

Истоки речи Речью движет смерть и неполнота. Смерть движет речью потому, что, называя нечто, мы совершаем акт негации - умерщвления живой конкретной вещи путем помещения её в абстрактную и универсализирующую всё единичное систему языка. Вещь или существо в тот момент, когда мы наделяем их именем, из состояния здесь и сейчас переходят в состояние нигде и никогда, растворяя пестроту всех своих жизненных проявлений в символьных полях. Например, цветущая липа, встречающая утром солнце, жадно питающаяся его лучами, впитывающая в себя влагу из почвы, вырванная из пространства своей непосредственной и прекрасной жизни, оказывается нами поименованной всего лишь «цветущей липой». Что общего имеет настоящая липа, проживающая свою дивную жизнь, с тем, как мы её обозначили? Связь исключительно произвольная. И, однако же, если бы не эта смерть, преследующая всё живое, что мы стремимся назвать, в словах не было бы смысла. Морис Бланшо пишет: «Только смерть позволяет мне ухватить то, что мне нужно; в словах - она единственная возможность их смысла. Без неё всё погрузилось бы в абсурд и небытие». Неполнота же движет речью потому, что из полноты, уверенности и избытка можно лишь молчать. Изначальная нехватка делает возможной речь. Ребёнок, когда мать покидает его, вырывает из груди крик, чтобы призвать её, вернуть к себе. Любимые, когда встречаются после долгой разлуки, делятся друг с другом радостными новостями и пытаются заполнить между собой бреши непонимания, образовавшиеся за прошедшее время. Никто не говорит из избытка. Когда всего достаточно, человек молчит; но это случается редко. Бесконечные нагромождения текстов и культурных артефактов свидетельствуют о том, как глубоко Ничто, неполнота укоренены в человеке. Бланшо пишет: «Речь начинается только с пустоты; полнота и уверенность не говорят; тому, кто говорит, всегда не хватает чего-то существенного. Я начинаю говорить не для того, чтобы что-то сказать, - это ничто заставляет меня говорить».

Грязь Опыт столкновения с отвратительным предшествует всякому иному опыту. Отвратительное «отсылает моё Я к тем мерзким границам, от которых Я, чтобы обрести существование, отделилось», - пишет Кристева. В бегстве от отвратительной Вещи субъект обретает себя. Пребывая сперва в неразличенности внутреннего и внешнего, он постепенно вытесняет мерзкое и опасное, и самим актом вытеснения образует пространство внутреннего, которое затем себе присваивает. Отвратительное отторгается, потому что грозит растворить в себе: «Отвратительное - это реальность, которая, если я её признаю, уничтожит меня. Отвратительное и отвращение - то ограждение, что удерживает меня на краю. Опоры моей культуры». Всякая упорядоченность - следствие отбрасывания (verwerfung) отвратительного на периферию существования, следствие о(т)граждения от ужасной Вещи. Отвратительное [abject] конституирует порядок. Мерзкое, грязь, мусор - это то, на противопоставлении чему существует человеческая культура. Спазмы, тошнота и рвота защищают человека от опасности грязи и размечают границы чистого и нечистого, а затем - приемлемого и порицаемого. Подобно тому, как ребёнок очерчивает границы своего тела, отбрасывая от себя предметы и выплёвывая их, устанавливая границы внешнего и внутреннего, и человеческая культура выплёвывает и отбрасывает от себя отвратительное, грязь, чтобы состояться к качестве упорядоченного целого: «Отвращение обозначает границы человеческого мира». Всё благопристойно организованное поддерживается бесконечным противостоянием этому иному - грязи. Характер того или иного дискурса, культурного образования, закона определяется характером той грязи, которой они себя противопоставляют (скажи мне, что для тебя грязь, и я скажу, кто ты). В связи с этим полезно будет задаться вопросом о том, что полагает грязью и отбрасывает наша культура и мы сами как её представители; что мы отбрасываем во имя порядка?

Догматизм vs плюрализм С некоторых пор стало дурным тоном настаивать на какой-либо позиции как единственно верной или, не дай бог, универсальной. Плюрализм во всем, что только можно вообразить, - вот идеал современности. Во многом такое положение дел связано с травматическим опытом 20 века, где субъект, сумевший закрепить за собой право на истину, мог заниматься «очисткой» рас или устранением «плохих» классов; поэтому неудивительно, что любое притязание монополизировать истину или, если не монополизировать, то хотя бы о ней как-то сказаться, тут же объявляется на всякий случай фашизмом: теперь почти каждое суждение в утвердительном модусе воспринимается эксклюзивистским и дискриминирующим всё, от него отличающееся. Как кажется, плюрализм позволяет избежать насилия: если универсальная истина устраняется в пользу множества частных правд, то как бы автоматически исчезает опасность того, что некое лицо, возомнившее себя познавшим суть вещей и явлений, решит силой навязать свою «истину» другим людям. Однако ненасильственность плюрализма обманчива. Если в догматизме люди консолидировались под эгидой одной истины, что позволяло состояться, например, политическому жесту, однако часто влекло за собой самые печальные последствия в виде насилия над Иным (тем, кто не согласен с предлагаемой истиной), то в плюрализме насилие над Иным приобретает новую, более изощренную форму - форму безразличия. Проблема плюрализма заключается в том, что он производит новый тип насилия через несерьёзное отношение к частной правде «посторонних» людей. И в плюрализме, и в догматизме теряется возможность контакта - контакта с Другим. Догматизм - это замкнутость на собственной истине и слепота к истинам других и, соответсвенно, невозможность с Иным по-настоящему соприкоснуться; плюрализм - отказ доискиваться того общего для всех, универсального, что позволило бы случится встрече и пониманию, это отказ от перевода: «Пусть все говорят на своих языках!». Однако, когда мы не видим необходимости переводить чужую речь на общий для всех язык, это значит лишь то, что другой как Другой нам глубоко безразличен («Пусть он говорит на своем языке! Какое мне дело?»), а когда другой нам безразличен, то мы можем запросто его уничтожить. Так что насилие является необходимым следствием и догматизма, и плюрализма. Насилия над Другим можно избежать, пожалуй, лишь тогда, когда этот Другой, как совершенно отличный от нас, для нас существует, является значимым и соприкосновение с ним становится высшей ценностью, а жесткий, замкнутый на себе догматизм и безразличный ко всему плюрализм устраняют значимость Другого и открывают возможность над ним насилия. Каков выход? Пожалуй, поставить во главу угла создание связи, контакта с Другим, для чего пригодятся инструменты и догматизма, и плюрализма: от догматизма можно взять жажду объединения всех со всеми под знаменем какой-либо универсальности, а от плюрализма - способность отказываться от своей истины как единственной и всеобщезначимой и быть чуткими к истинам других.

Киты в унитазе Минуло три дня с тех пор, как это случилось, а мою голову всё никак не оставляет возникший тогда образ - образ китов в унитазе. Это было в воскресенье. Я приехала к родителям в их тихий, уютный, окруженный лесом дом. Все занимались приготовлениями к обеду: я чистила овощи, папа разводил огонь в мангале, а мама сервировала стол - совершенно обыкновенный и прекрасный в своей обыкновенности выходной день. Вокруг было так спокойно, что любой шорох мог привлечь к себе внимание, поэтому, когда я услышала невероятно тихий, странный и почти что сказочный звук, раздававшийся откуда-то из глубины дома, меня словно парализовало; звук повторялся и повторялся, нарастая, а затем ослабевая, и заполнял собою всё пространство. Вскоре мой ступор прошел, и я снова принялась за работу, надеясь, что источник, породивший такую странность, вскоре сам себя обнаружит. Пока снимала кожуру с огурцов, размышляла над тем, на что этот удивительный шум похож, и вдруг меня осенило: мурлыканье! Определенно, кто-то мурчал. Но кто? Мурчание было явно не кошачьим. Скорее, это было похоже на мурчание какого-то огромного и доброго животного… может, это сам дом замурчал от удовольствия? Причин замурчать у него было предостаточно: крышу грело майское солнце, через открытые окна внутрь проникал теплый весенний ветер, маленькие люди заботились о самых разных мелочах и вдыхали в тело дома жизнь - какой бы дом в таком положении не замурчал? Но мне показалось это слишком простым объяснением, и, пустив в ход весь свой небольшой запас критического мышления, я поняла, что нужна эмпирическая проверка. Даже если мурчит дом, необходимо выяснить, каким из многочисленных своих органов он это делает. Я бросила огурцы и направилась туда, откуда, предположительно, исходил звук. Это было непросто, поскольку мурчание было таким объемным, что, казалось, его издают сами стены и какого-то одного источника просто нет. Я шла, шла, и, очутившись возле ванной комнаты, вдруг поняла, что звук стал ближе! Тут же я распахнула двери ванной - и мурчание теплой волной захлестнуло меня. Оказавшись совсем рядом с источником этого сказочного шума, я смогла распознать все его мельчайшие оттенки: это было мягкое, доброе, большое и водяное мурлыканье! Я зашла глубже в ванную и сразу догадалась, в чем тут дело: в бачкé унитаза завелись киты!

Полезный шум Вы не замечали, что некоторые содержания усваиваются нами в разы лучше, если их непосредственному восприятию как бы что-то препятствует? Например, извлекаемые из книги смыслы становятся более эксплицитными, если процессу чтения слегка мешает музыка на фоне или напирающий шум машин из окна; или беседа с другом обретает большую идейную плотность, а сама коммуникация ощущается более сконцентрированной, когда действие происходит в битком набитом людьми заведении, - не замечали? По всей видимости, этому парадоксальному явлению есть объяснение - стохастический резонанс. В физической науке, откуда и произошло это понятие, стохастическим резонансом называют феномен, при котором случайный «шум» (помехи) помогают лучше распознать полезный сигнал, который бы при иных обстоятельствах остался незамеченным. Данное понятие не стесняются заимствовать и другие дисциплины. Например, в теории систем, когда речь заходит о стохастическом резонансе, часто имеют в виду, что для нелинейных систем добавление хаоса не является разрушительным, но, наоборот, заставляет такие системы работать эффективнее. В общем, суть феномена «стохастического резонанса» можно изложить следующим образом: умеренные помехи бывают очень полезны, и устранять их - иногда большая ошибка. Поэтому, если нам кажется, что книга читается легче, когда вокруг умеренный шум, а беседа с другом становится насыщеннее в переполненном кафе, нам не кажется - мы всего лишь ощущаем на себе действие «стохастического резонанса»! Многочисленные помехи превращаются в наших союзников и помогают прожить опыт небывалой ясности. P. S. Оч люблю читать в метро в наушниках под музыку со словами: с одной стороны, на тебя напирают слова из песни, а с другой - слова из книги; песня производит один вайб и смыслы, а книга - другой вайб и другие смыслы… короче, смешно получается. Расскажите, какие «помехи» помогают вам?

Кто может простить? Кажется, нет ничего более высокого и гуманного, чем безусловное прощение вне зависимости от тяжести преступления; кажется, что простить - это верх милосердия, доступный лучшему меньшинству людей; и, кажется, что здесь и не о чем спорить… однако, что, если подлинным милосердием является противоположность прощения - месть? Размышляя об этом вопросе Славой Жижек пишет: молчаливо сносить страдания, отказываться мстить, прощать злодеяния - значит вести себя в высшей степени высокомерно и бессердечно; прощение - это акт не-милосердия. Почему он так говорит? Во-первых, прощение немилосердно потому, что совершивший преступление не сможет освободиться от тяжести своего преступления, если вы просто его «простите». Простить преступника - значит обречь его на порою невыносимые муки совести. Преступнику было бы куда легче, если бы вы заставили его отплатить за совершенное злодеяние, поскольку это позволило бы ему как-то искупить свою вину и облегчить совесть. Во-вторых, прощение суть форма надменности, поскольку, чтобы простить, необходимо занять некую метапозицию, с высоты которой будет осуществляться прощение (как бы «отпущение грехов»). Прощать - значит быть судьей, но кто дал нам право занимать позицию судей? Действительно, если простить может лишь тот, кто стоит «сверху», то тогда что такое прощение, если не высокомерие? Наверное, с прощением всё не так однозначно, как описывает Жижек, поскольку живой человеческий опыт демонстрирует нам большое количество примеров, выходящих за обозначенные границы, однако сама идея, что прощение необходимо предполагает метапозицию, кажется очень любопытной; и тогда, если мы принимаем заданные Жижеком рамки дискуссии, встаёт вопрос: а способен ли человек совершить подлинный акт прощения, не впадая в надменность? Пожалуй, способен, но лишь при условии, что ответственность за акт прощения он перенаправит божественной фигуре. Если мы предоставим право занимать метапозицию, позицию судьи не себе, но - божественному, то тогда, наверное, и сможет по-настоящему осуществиться акт прощения, потому что прощение будет исходить не от нас, ничем качественно не отличающихся от преступника и не могущих над ним возвыситься, а от Бога.

Недавно читала рассказ Кафки («Исследование одной собаки»), где наткнулась на фразу, которая не оставляет меня в покое уже второй день. Фраза следующая: «… ты такой же пёс, как и прочие, и, стало быть, владеешь общим песьим знанием, вот и выяви его, да не в форме вопроса, а в форме ответа». Поразительная интуиция! Представьте только: что, если мы всё знаем, давным-давно всё знаем, но выразить это знание способны лишь в форме вопросов, а не ответов! Вдруг истина на самом деле известна, вот только своё знание о ней мы реализуем, именно продуцируя бесконечное количество вопросов? Вероятно, большая часть противоречий в области познания снимется, если только мы признаем вопрос легитимной формой предъявления знания о мире. Что, если вместо того, чтобы искать ответы, мы обратим внимание на характер тех вопросов, которые мы задаем? Не откроется ли нам в этом истина?

Друзья, не улетайте раньше времени - держитесь за других У Латура в Science in action есть любопытная идея: реальность того или иного научного факта напрямую определяется количеством его «союзников» - акторов, которые данный научных факт признают. Акторы могут быть как человеческими, так и нечеловеческими: ученые, признающие валидность научного факта - человеческие акторы, а, например, приборы, лабораторные инструменты, графики и статьи - нечеловеческие. Чем большее количество «союзников» удается мобилизовать, чем более плотная сеть отношений опутывает научный факт, чем больше вокруг научного факта различных записей, дискуссий, конференций и т. д., тем более он реален, тем труднее становится его опровергнуть. Думаю, эта логика применима не только в отношении научных фактов, технических и материальных объектов, но и в отношении людей. Что, если степень существования человека определяется количеством его союзников и плотностью той сети отношений, которая его опутывает? Разве не чувствуем мы себя менее существующими, когда другие покидают нас? И разве почва под ногами не становится более ощутимой, когда рядом близкие люди? Мне кажется, степень существования человека тем выше, чем больше у него социальных связей и союзников. Причем одна близкая и крепкая социальная связь (например, дружба) вполне может заменить сто чисто формальных (хотя даже и эти «формальные» очень даже удерживают нас от соскальзывания в небытие, очень даже добавляют нам реальности: просто переброситься словами с баристой или зайти в метро и споткнуться о чью-то ногу - и вот у тебя появляется и лицо, и тело, и речь). Подобно тому, как отдельная ниточка, ни на что не способная и еле-еле существующая, подчиняющаяся воле ветров и почти не имеющая собственного веса, обрастает всё новыми и новыми витками ниток, постепенно превращаясь в красивый клубок, и человек обретает свою онтологическую плотность, благодаря тем людям, которые видимо или невидимо его обвивают. Вот шествует человек по миру, ступает своими ногами по земле, и тем более его шаг твердый, а походка тем более уверенна, чем больше за его спиной союзников. Человек-то сам по себе легок и обретает вес только благодаря другим людям. Печальный феномен «невидимых смертей»(кодокуси) в Японии как раз наглядно демонстрирует эту идею: люди умирают в своих одиноких квартирах, а их тела обнаруживают только через несколько месяцев, потому что никому до их смерти (и жизни) не было дела. Поверхностными причинами их смерти могут быть самоубийство, голод, инфаркт или инсульт, но в действительности эти люди умирают только потому, что никакие связи с другими их больше не удерживают на земле и они, совершенно невесомые, поднимаются в небо. Если раньше к земле их притягивали (и не давали воспарить над ней) беседы, походы в магазин, прогулки по паркам с внуками, сплетни с соседями, то теперь, когда другие про них по какой-то причине забыли, им ничего не остается, как улететь своими пустыми и легкими телами в небеса. Человеческий народ, пожалуй, потому только и крепится ещё к земле, что каждое человеческое существо, держась за руки с другими, увеличивает общую массу и притягивает всех к поверхности планеты (может быть, подлинный апокалипсис наступит тогда, когда мы распустим руки). Некоторые существа периодически выскальзывают из общей сцепки тел, грустно умирая (то ли потому, что кто-то забыл взять их за руку, то ли потому, что теперь их за руку взял сам Бог и притягивает к себе). В общем, вывод такой: друзья, нам необходимо прикреплять своё невесомое существование к другим людям, к творечству, к домашним животным, к работе и ко всему-всему, что только ни есть, чтобы раньше времени не улететь в неизвестном направлении; нам необходимо увеличивать степень нашей «реальности», обрастая связями новыми, укрепляя связи старые и ни в коем случае не забывая друг о друге! P. S. В тему поста можно прочитать малюсенький и очень трогательный рассказ Сигизмунда Кржижановского «Одиночество».