Эколог Шатаев говорит

Популяции диких животных в Африке: минус 80% за полвека Новый доклад Living Planet Report зафиксировал: средний размер отслеживаемых популяций диких животных в Африке сократился на 80% с 1970 по 2022 год. Для сравнения — общемировой показатель составил 73%, а в Латинской Америке и Карибском бассейне падение достигло 95%. В расчёт вошли данные почти по 36 000 популяций 5 790 видов позвоночных — млекопитающих, птиц, рыб, рептилий и амфибий. Важная оговорка: это не значит, что Африка потеряла 80% своих животных или видов. Индекс измеряет, насколько уменьшился средний размер конкретных отслеживаемых популяций — как если бы стадо слонов усохло в пять раз, а не исчезло совсем. Разница принципиальная, но картина от этого не становится менее тревожной. Главная причина — разрушение и деградация мест обитания. Дальше идут сверхэксплуатация ресурсов, климатические изменения, загрязнение, болезни и инвазивные виды. При этом в докладе есть и хорошие новости: там, где охрана природы велась десятилетиями без перерыва, популяции показывают признаки восстановления. Это, пожалуй, главный практический вывод: не разовые акции, а долгосрочная работа без паузы.

Свалка невидима для глаза — но видна из космоса Спутниковое наблюдение зафиксировало один из крупнейших источников метана в мире. Это не нефтяное месторождение и не газовый завод — это городская свалка Силиври на окраине Стамбула. Исследователи Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе измерили её выброс: 7,4 тонны метана в час. Климатический эффект одного полигона сравним с работой полутора миллионов бензиновых внедорожников. Почему свалка производит столько метана? Когда пищевые и другие органические отходы гниют в толще мусора без доступа кислорода, бактерии разлагают их именно с выделением метана. Чем больше полигон и чем меньше на нём изолирующих покрытий и систем сбора газа — тем мощнее выброс. Метан прозрачен, его не видно и не чуешь на расстоянии. Зато для климата он в краткосрочной перспективе примерно в 80 раз опаснее углекислого газа. Жители окрестных деревень чувствуют запах два-три раза в неделю и спят с закрытыми окнами даже летом. Схожая история знакома и российским городам: полигоны вокруг Москвы годами были источником жалоб именно из-за запаха гниющей органики — и тех же неконтролируемых выбросов. Главное, что меняет эта история: спутники теперь позволяют находить крупные источники метана там, где их никто не измерял. Это не решение — но это точный диагноз, без которого лечение невозможно.

Пятая часть швейцарских ледников исчезла за пять лет В 2026 году ледники Швейцарии потеряли больше 5% объёма — это один из худших результатов за всю историю наблюдений. Ледник Белла Тола в кантоне Вале и Грисфирн в кантоне Гларус исчезли полностью и навсегда. По данным сети мониторинга GLAMOS (ETH Zurich), за последние пять лет Швейцария лишилась почти 20% всего объёма ледникового льда. Причина — сочетание двух факторов. Зима 2025–2026 вошла в десятку самых малоснежных с начала измерений. Снежный покров действует как защитный экран: он отражает солнечный свет и не даёт льду таять напрямую. Без него лёд открыт. А лето добавило своё: 76 дней уровень замерзания держался выше 4 000 метров — вдвое больше нормы, абсолютный рекорд для Швейцарии. К сентябрю снег не сохранился даже на высоте 3 500 метров. Пока ледники тают, они выпускают воду — с июля по сентябрь её вышло около 2 200 млрд литров, что позволило сгладить летнюю засуху. Но это не помощь, а трата невозобновляемого запаса: чем меньше ледник, тем меньше буфер на следующее жаркое лето. Ледники — водонапорные башни целых речных бассейнов. Когда они уходят, летний дефицит воды уже нечем компенсировать.

Митохондрии рассказывают, чем мы дышали Учёные из UCLA обнаружили, что загрязнённый воздух оставляет в крови специфические молекулы — и эти молекулы могут стать первым предупреждением о сердечном риске ещё до того, как появятся симптомы. Когда в воздухе много мелких частиц, митохондрии — клеточные «печки», которые сжигают жиры для получения энергии, — начинают работать хуже. Жирные кислоты не сгорают полностью и накапливаются в крови в виде двух видов молекул: ацилкарнитинов и дикарбоновых кислот. Это одновременно сигнал окислительного стресса и вероятного повреждения печени. Со временем такой процесс подпитывает сердечно-сосудистые болезни. Исследователи проверили замороженную кровь мышей, дышавших выхлопом дизеля, и 26 молодых здоровых людей, переехавших из Лос-Анджелеса в Пекин — где уровень загрязнения оказался на 371% выше. Одни и те же молекулы поднялись и у мышей, и у людей. По данным ВОЗ, загрязнение воздуха ежегодно уносит около 4,2 млн жизней раньше срока, причём почти 70% из них — от болезней сердца и инсультов. Для жителей российских городов с регулярным смогом это не абстрактный риск. Важно, что учёные ищут способ выявить уязвимых людей до того, как болезнь даст о себе знать — по обычному анализу крови. Пока это только исследовательский инструмент, но направление понятное.

Сезон жары стал на 39 дней длиннее — и это изменилось незаметно С 1979 по 2023 год первая волна жары в сезоне стала приходить примерно на две недели раньше, а последняя заканчивается на 24 дня позже. В итоге сезон жары растянулся почти на 39 дней — это показал глобальный анализ данных с 1979 года, проведённый учёными Южно-Китайского ботанического сада. Тренд устойчив: около 92% суши движутся в ту же сторону. Раньше климатологи смотрели в основном на то, насколько волны жары стали чаще, горячее и продолжительнее. Вопрос «когда именно в году» оставался в тени. Оказалось, что именно тайминг смещается особенно заметно — и особенно быстро в засушливых регионах: там первая жара наступает примерно вдвое быстрее среднего темпа, а последняя уходит более чем на восемь дней позже за каждые десять лет. Отдельная проблема — «быстрые» волны жары: те, что достигают пика в первый же день, без нарастания. С 2001 года их доля постепенно растёт. Это важно, потому что системы оповещения и человеческий организм просто не успевают подготовиться. Ранние волны жары в американских исследованиях уже связали с повышенной смертностью — именно потому, что тело не адаптировалось после зимы. Суть открытия не в том, что «стало жарче» — это известно. А в том, что жара теперь занимает другое место в году: она захватывает время, которое раньше считалось безопасным. И это требует пересмотра того, как мы готовимся к сезону.

«Вечная» — это не навсегда В 2020 году в Норильске в реку вылилось около 21 тысячи тонн дизельного топлива — одна из крупнейших экологических катастроф в истории России. Официальная причина: деградация вечной мерзлоты под опорами резервуара. В июне 2025 года по той же причине — масштабный провал грунта в соседнем Талнахе. Не авария оборудования, не ошибка людей. Земля просто перестала держать. Вечная мерзлота — это не лёд как таковой, а горные породы, промёрзшие насквозь и остающиеся ниже 0 °C дольше двух лет подряд. Она держит форму, не даёт почве «плыть», служит опорой для всего, что на ней стоит: домов, труб, дорог, резервуаров. Когда верхние слои начинают оттаивать — несущая способность грунта падает. Иногда резко. Для России это не окраинная история. Около 60–65% территории страны лежит в зоне распространения вечной мерзлоты. В Восточной Сибири она уходит вглубь на сотни метров — максимально зафиксированная глубина в верховьях реки Вилюй составила 1 500 метров. Но таять начинает сверху, именно там, где стоит инфраструктура. Проблема не в том, что мерзлота исчезнет вся и сразу. Проблема в том, что она уже меняется — и большая часть северной инфраструктуры проектировалась в расчёте на стабильный грунт, которого больше нет.

Медведь идёт к людям не потому, что стал смелее Этот год стал одним из самых напряжённых по числу встреч бурых медведей с людьми за последние десятилетия. Хищников фиксировали у посёлков в 41 регионе страны, погибли 21 человек, за август–сентябрь пришлось отстрелить более 530 животных. Специалисты говорят: чтобы понять, почему это происходит, нужно смотреть не на поведение медведя, а на то, что изменилось вокруг него. За шестнадцать лет — с 2008-го по сегодняшний день — популяция бурого медведя в России почти удвоилась: со 168 тысяч до 308 тысяч особей. Одновременно охота сократилась до минимума: из почти 47 тысяч разрешённых к добыче животных в прошлом году взяли лишь 12,7 тысячи — в Якутии и на Алтае квоты освоены примерно на 10%. Всё меньше людей работает в тайге, всё меньше там техники и движения. Медведь перестал бояться человеческого присутствия — просто потому что его нет. Второй фактор этого лета — неурожай. В сибирских лесах не уродились ягоды, кедровые орехи и желуди — именно то, чем медведь нагуливает жир перед спячкой. На Сахалине подвёл ещё и лосось. Голодный зверь с феноменальным обонянием находит мусорный бак, свалку или скотомогильник за километры — и идёт туда. Точно такой же сценарий уже разворачивался в 1962 году: тогда в Туве охотничьи бригады за сезон уничтожили более 600 медведей, вышедших к скоту и людям. Нынешняя волна — не аномалия, а предсказуемый результат двух совпавших процессов: роста популяции без регуляции и провала кормовой базы. Пока оба фактора не изменятся, встречи будут повторяться.

Государство посчитало: что говорят цифры экологического доклада за 2025 год Минприроды опубликовало проект государственного доклада о состоянии окружающей среды России за 2025 год. Это ежегодный документ, где федеральные ведомства сводят воедино данные о воздухе, воде, почвах, лесах и животном мире. Пока это версия-проект — отдельные цифры могут измениться, но общая картина уже читается. Хорошая новость — выбросы в атмосферу снизились на 4% и составили 21,19 млн тонн. Плохая — в природные водоёмы поступило почти 9 млрд кубометров загрязнённых сточных вод, из которых 1,18 млрд кубометров сброшены вообще без какой-либо очистки. Это не абстрактная цифра: речь о реках и озёрах, из которых берут воду или в которых живёт рыба. По отходам: образовалось около 48 млн тонн твёрдых коммунальных отходов, почти 39 млн из них отправились на захоронение. Переработка пока не тянет за объёмами. Леса потеряли 70,4 тысячи гектаров насаждений — главным образом из-за пожаров. Госдоклад — один из немногих источников, где можно сравнить год с годом по единой методике. Снижение выбросов в воздух — реальный сигнал. Но объём неочищенных сбросов в воду показывает, где инфраструктура не справляется. Это проблема не одного региона.

Углеродный след добычи металлов принято считать делом решённым: посчитали дизель, электроэнергию, взрывчатку — и закрыли тему. Исследование Университета Сент-Эндрюса, опубликованное в Environmental Science & Technology, показывает, насколько неполна эта арифметика. Учёные изучили 82 действующих и заброшенных рудника на юго-востоке Испании — регионе с самыми высокими в мире темпами образования кислых шахтных вод — и проследили химию рек вплоть до эстуария, где кислый сток смешивается со щелочной морской водой. Вывод: нейтрализация кислых вод уже дала примерно столько же CO₂, сколько весь «традиционный» углеродный след добычи меди в регионе. А по мере окисления поднятых на поверхность сульфидов — процесса, растянутого на века и тысячелетия, — эмиссия превысит его более чем в десять раз. Рудник закрывается, а его углеродный счётчик продолжает крутиться: без владельца, без отчётности и без срока давности. Дальше начинается неудобное. Спрос на медь, никель, литий растёт именно под зелёный переход — панели, ветропарки, сети. Выходит, декарбонизация частично оплачивается углеродным кредитом, который геохимия выдала на тысячу лет вперёд. Ни GHG Protocol, ни национальные кадастры такие выбросы не учитывают: они не попадают ни в Scope 1, ни в Scope 3, потому что у них попросту нет ответственного. Российский контекст не менее показателен. Кизеловский угольный бассейн закрыт больше двадцати лет назад, но кислые воды с растворённым железом и алюминием по-прежнему идут в притоки Камы; схожие сюжеты — Карабаш, Сибай, уральские отвалы. Рекультивация у нас понимается как ландшафтная косметика, а не как управление химическим процессом длиной в столетия. Наука нашла не просто новый источник выбросов — она обнажила институциональный разрыв: считать то, что переживёт и компанию, и регулятора, никто не обязан. Пока горизонт корпоративного отчёта — год, а государственной стратегии — 2050-й, обязательства по net zero остаются арифметикой с обрезанным хвостом.

ESG без презентаций: что показывает сезон «Борщевика под контролем» Пока корпоративную ответственность в России принято подозревать в декоративности («это всё для отчётов»), завершившийся сезон проекта «Борщевик под контролем: без права на рост» даёт редкий по чистоте контрпример. JTI Россия третий год подряд финансирует борьбу с борщевиком Сосновского на особо охраняемых природных территориях Ленинградской области — полностью за собственный счёт. Итог сезона предметен: восемь ООПТ, более восьми гектаров ликвидированных зарослей, восемь волонтёрских смен. Важна не сумма, а структура решения. Деньги собственные — не грант, не субсидия, не обязательный платёж, а осознанный выбор вкладываться в долгосрочную программу, а не в разовую акцию с красивой отчётностью. На заповедных землях запрещена химия, поэтому работали единственно допустимым способом — механическим выкапыванием: дороже, труднее и медленнее гербицидов, зато без ущерба для охраняемых экосистем. Безопасность встроена в процесс: инструктаж, спецодежда, маски — и ни одного ожога от ядовитого растения за все смены. Партнёрство с ВООП тоже не разовое, а выстроенное год за годом. И всё же честный кейс стоит договорить до системного вывода. Борщевик — не стихийное бедствие, а рукотворное наследие советской агрономии, десятилетиями расползавшееся из-за административной инерции; статус угрозы растение получило с семидесятилетним опозданием, успев занять пространство от Мурманска до Камчатки. Восемь расчищенных гектаров на фоне более чем миллиона заражённых по стране — капля, которую семенной банк со всхожестью до десяти лет легко сомкнёт обратно без системной государственной работы рядом. Потому такой проект ценен вдвойне: как реальное дело здесь и сейчас — и как укор тем масштабам, до которых одному бизнесу с лопатами в одиночку не дотянуться. Тиражировать стоит саму модель; рассчитывать, что она заменит институциональную волю, наивно.