Дмитрий Воденников

https://story.ru/istorii-znamenitostej/avtorskie-kolonki/dmitriy-vodennikov-v-kladovke/ Роуз Р. легла спать молодой девушкой, а проснулась через сорок три года — старухой. Но только по метрике. Время обошлось с ней, как злой коллекционер с бабочкой. Оно прикололо её булавкой к подушке и забыло. Когда Оливер Сакс впервые увидел её, перед ним сидела женщина, чья кожа осталась фарфоровой и гладкой, чье лицо не знало ни одной гримасы заботы или возраста. Роуз выглядела на тридцать лет моложе своего паспортного срока. Физическое время внутри её клеток словно остановилось или просто стороной обходило этот страшный внутри, а снаружи застывший замок. Музыка Верди, каменные стены, стойло мыслей. Не было ни «вчера», ни «завтра». Только страшное, невыносимое, вечное «здесь и сейчас». Потом ее, как зимнюю реку, все-таки «разморозят», но ледоход будет длиться всего месяц. Нельзя обмануть вечность.

ДОМОВОЙ У меня завёлся домовой. Шуршит иногда в кухне. Перекладывает предметы. Расшатал мне ножку невысокого кухонного столика, куда-то выбросил винт. Иногда зажигает свет в моё отсутствие. Приедешь домой, а свет в кухне горит. Не удивлюсь, если он однажды оставит мне письмо на этом уже упомянутом ранее столике. «Ты плохой хозяин», – так, наверное, начнётся это письмо. … Говорят, домовым становится первый умерший член той семьи, которая начала жить в этом доме. В моей квартире, так уж случилось, жила только моя бабушка. Не хочется думать, что она не ушла в разряд пылинок и света, как и положено научному атеисту, а, следуя тёмной народной мысли, воплотила этот пронзительный и чистый сюжет: переступила черту между жизнью и смертью внутри моего теперешнего дома, не уйдя в холодную даль, а взяв на себя бремя хранителя. С другой стороны, для этого, наверное, надо и умереть в стенах дома. А бабушка всё-таки умерла в больнице. Я не хочу, чтобы бабушка, ушедшая много-много лет назад, так и не получила своё освобождение, своё небытие, но если продолжить эту дикую народную мысль-суеверие (совсем-совсем не христианскую, а тёмную, лесную, как земляника, языческую), то если считается, что первый умерший в новом доме становится домовым, то есть «дедушкой», то она, по этой логике, наверное, должна была стать домовым-«бабушкой». Но именно с тем характером, который несла всю свою жизнь: то есть быть трудной, умной, независимой, неспециально язвительной. Бабушка моя была профессором медицины, знаковым специалистом в своей области, поэтому, как это свойственно победителям, умела гордиться и успехом семьи, и тех же внуков. Невозможно представить, что она бы не поздравила кого-то из семьи (даже зятя, которого недолюбливала – вполне традиционно, как принято в анекдотах) с каким-то знаковым событием в их жизни: ну, там, научной или литературной премией или выходом книги. Это просто было невозможно себе вообразить. Потому что у неё были уровень, стиль. У неё был, что называется, «класс». Который никак невозможно подделать. К слову сказать, другие родственники из моей семьи этим уровнем-классом не обладали. Возможно, им не обладаю и я. Но бабушки и её уровня больше нет. Может, поэтому даже после её смерти она никуда не уходит из наших крутящихся на репите разговоров? Но вернёмся, однако, к традиционному домовому. Конечно, в этой идее крошечного хранителя дома есть и своя темнота. Ведь язычество вообще редко бывает ласковым. Домовой – это что-то, никогда не появляющееся при свете. Даже Церковь, желающая всё приручить, объяснить, называла иногда этих «дедушек» падшими ангелами. Предлагала крестьянам истории о том, как Бог сбрасывал бунтовщиков с небес, и те, кто упал на хлева да избы, стали домашними духами. Их потом и записали именно в нечисть. Дома кропили святой водой. Запрещали строго-настрого с домовым заигрывать. (Это ж сколько ангелов должно было упасть с неба?) Но мы помним, что домовой ещё охраняет и наш сон. И, может, даже туда заглядывает, как за занавеску. Отдёрнет шторку и видит всё, что нам снится. Самое тайное, самое сладкое, горькое, самое стыдное, самое дорогое. ______________ (колонка в Литературной газете, июнь 2026)

https://regnum.ru/opinion/4044977 Кстати, рассказавший эту историю поинтересуется потом у могильщиков, знали ли они Ахматову и читали ли ее произведения? Нет, не читали, — ответят те, — но знаем, что есть такая писательница и что она много претерпела. Думаю, все эти разговоры про автобус, про известную писательницу, про «а ну давай выписывай» велись громко. Как и положено в шекспировских пьесах. ... А вот Арсений Тарковский, потом, над гробом, свои прощальные слова говорил почти неслышно. Кто-то вспомнит, что это было потому, что он все время безудержно плакал. А это очень трудно говорить, когда ты плачешь: рот искажается, рот не слушается. Тарковский плакал, когда говорил, Тарковский плакал, когда отошел в толпу – стоял там и плакал, все еще плакал, не мог остановиться. И плакал не так, «как плачут взрослые мужчины, а горькими слезами, с лицом, как у ребенка, искаженным гримасой плача».

https://t.me/russlife/270 Девочка очень боялась темноты. Считала, что в темном коридоре живут привидения.  Но однажды ее брат заметил, что она теперь легко пробегает через темный коридор, но при этом почему-то размахивает руками.  Она больше не боялась пробегать по темному коридору.  «Но зачем ты размахиваешь руками?» «А я представляю, что теперь я сама приведение».  Я тоже в детстве боялся темноты, но до такого простого решения не додумался. Может, потому что мои страхи приобретали более грозные и неприятные очертания? И превращаться в них мне совсем не хотелось. Но этот детский страх темноты – какая-то удивительная общая вещь. Мы как зверёныши. Забиться поглубже в нору, лучше спиной к стене, а мордочкой к входу. Потом постепенно этот страх темноты, конечно, немного проходит. Но с детства мы помним болезненную изнанкужизни: тьму. Мы подрастаем, начинаем читать – и сильно удивляемся, что мы, оказывается, не одни в этом мраке. Потом подрастаем еще больше, становимся подростками, и нас уже не удивить, что классическая литература, хотя принято думать, что она про проклятые вопросы, про спасение души и дуэли, на самом деле она — про именно про нее, темноту. Про ту самую, из якобы счастливогодетства. Которая наваливается на грудь, когда гасят лампу. И тогда…