Читайная комната

Партнерство равных. О любви и кино Альфреда Хичкока — читайте в рецензии Кларисы Пульсон Тило Видра. Хичкок: Альфред & Альма. 53 фильма и 53 года любви / Перевод с немецкого Марии Сокольской. — М.: КоЛибри, Азбука, 2026.   Они познакомились на работе, на студии Твикенхэм. В одних источниках написано в 1919-м, в других, в том числе и этой книге, — в 1921-м. Не принципиально. Она обратила внимание на новичка — забавного юношу с огромной папкой под мышкой, в мещанском сером пальто (в будущем она станет следить за его гардеробом, элегантен, не придерешься!) В огромной папке — эскизы титров, которые Хичкок нарисовал для фильма, над монтажом которого работала тогда Альма. Казалось бы, чего проще — заговорить с симпатичной миниатюрной девушкой? Ага, как же. Она уже специалистка — не его, новичка, уровень. Хотя формально — ровесники, он старше на один день. Знак судьбы, не иначе — правда, тогда они еще об этом не знали. Целых два года он девушку старательно не замечал. Знаковый момент наступил через несколько лет — студию закрыли, сотрудников уволили. Всегда сдержанная, замкнутая Альма не подает виду, но близка к отчаянию. И тут, как в кино, зазвонил телефон.   — Мисс Ревиль? — спросил скованный, смущенный голос в трубке. — Это Альфред Хичкок. Ах вот как, он наконец-то собрался представиться. Альма, конечно, давно знала, как зовут ее неприветливого коллегу. А он продолжал: — Я буду помощником режиссера в новом фильме и хотел бы узнать, не согласитесь ли вы на должность монтажера.   В 1926-м поженились, через два года родилась единственная дочь Патриция. В 1979 году, получая премию «За выдающиеся жизненные достижения» от Американского института киноискусства, Альфред Хичкок скажет:   Я прошу вашего позволения назвать здесь лишь четверых, от которых я получил столько любви, признания и поддержки, как ни от кого другого, и к тому же постоянную помощь в работе. Первая из этих четверых — монтажер, вторая — сценарист, третья — мать моей дочери Пат, четвертая — лучшая повариха... И всех их зовут Альма Ревиль.   Чем автор может удивить читателей, выбрав героем человека, про которого известно все? Чьи фильмы проанализированы покадрово — от природы фирменного саспенса до исследования образа «холодных блондинок»? Чьи слабости, комплексы, фобии, одержимости получили психоаналитические трактовки? Чье личное и интимное разобрано «в мелкую подробность»? Хотя бы тем, что в книге нет ни слухов, ни домыслов, нет скандальных подробностей и разоблачений — на этом давно оттоптались другие. Тило сосредоточился на другом: уникальном тандеме двух неординарных людей, двух половинок. Но если с неординарностью Хичкока все очевидно, то истинная роль миссис Хичкок, возможно, станет открытием. «Альфред & Альма» — больше, чем эффектная метафора. Это первая биография на двоих, книга о партнерстве равных.   Автор рецензии: Клариса Пульсон 📖 Читайная комната

Друзья, важное обновление. ✍️Сборник-доклад «Будущее после» теперь можно купить с автографом Елены Панфиловой — автора идеи и составителя. «Будущее после» — это 222 страницы и 33 автора: экономисты, социологи, журналисты, политологи, психологи, юристы, писатели, активисты. Все они размышляют о том самом «после», которое рано или поздно наступит. После чего — каждый решает сам. Главное, что почти все мы его чувствуем, даже если не можем описать точно. Получился не один прогноз, а целый калейдоскоп мнений: кто-то смотрит изнутри, кто-то — снаружи, кто-то видит шанс, кто-то — риски. Зачем это читать? Чтобы собрать свой собственный «тревожный чемоданчик» мыслей. И когда «после» станет «сейчас», у вас под рукой будет не только страх, но и осмысленный разговор. 🖋 А автограф Елены Панфиловой — деталь, которая делает этот экземпляр личным.  📍Забрать можно здесь: 🔹наш онлайн-магазин 🔹OZON

Тоска по Уленшпигелю. Почему русский народ ищет трикстера — объясняет Виктория Артемьева Кто такой трикстер? Это всегда «дух беспорядка и противник границ»: «Трикстер выступает как некий анархист, интуитивно убежденный в том, что любую границу необходимо пересечь, любое табу нарушить, а любой порядок, чтобы сохранить жизнеспособность, должен включать в себя возможности для беспорядка». То есть шут с его вечным стебом над сакральностью, властью, с его площадным юмором ниже пояса, анализ которого никогда не обходится без ссылок на классические труды Бахтина, — шут сам по себе всегда символ нестабильности, символ выхода за любые рамки и запреты; это соединение хаоса и свободы, это антистабильность, антизастой и антицензура во плоти. Он сам никогда не стабилен — ни в собственных оценках, ни в реакциях, ни в социальном положении: о шуте никогда нельзя сказать, кто он по профессии. Шут всё время меняется, и это обозначает еще одно его неотъемлемое качество: переходность. Иначе говоря, способность перетекать из одного состояния в другое, — и отсюда его вечная неуловимость: настоящего трикстера нельзя поймать, наказать, посадить и даже убить. Трикстер — это антисмерть. В российском культурном пространстве появился спрос на этого героя — в лице творчества музыкальной группы «Король и Шут» и многих других. Это заставляет думать о том, что как бы народ ни хотел стабильности и порядка, высока вероятность, что он всё больше начинает скучать по хаосу. Не тому хаосу, который Смута, а тому, который означает полное освобождение, безграничность, беспреградность, изменчивость. То есть — свободу, то есть — жизнь. И возможно, несмотря на мрак и отчаяние, мы живем во время, когда страна снова «беременна героем», способным смехом победить подлость и доносительство. 📍Подробнее читайте в статье Виктории Артемьевой в «Urbi et Orbi». 📌  Приобрести сборник Urbi et Orbi можно в интернет-магазине наших партнеров и на OZON. ⬜️ Больше историй — @orbi_read

А что вы знаете о «тройке»? У современного человека — это просто оценка в дневнике или транспортная карта. У поколения 30-х годов — это приговор. Без суда и следствия. В советской печати о существовании внесудебных «троек» не писали даже в самые страшные 1937–1938 годы, когда они получили максимальные права, в том числе на вынесение сотням тысяч граждан приговоров к смертной казни. Это понятие жило только в народных слухах. Официально о них заговорили лишь на излете горбачевской эпохи, когда осенью 1989 года печатный орган ЦК КПСС поместил историческую справку о внесудебных органах. 📂 Мы привыкли, что история состоит из громких имен героев. Но она состоит и из тишины архивов. Из подписей под приговорами. Из тех, кто ставил «крест» напротив фамилии. 📚 Двухтомник «Кто входил в тройки НКВД» — это поименный список палачей. Это документ эпохи, которая хотела спрятать следы, имена исполнителей за сухой формулировкой «высшая мера». В этом издании собраны и систематизированы сведения о персональном составе республиканских, краевых и областных троек, созданных для внесудебного рассмотрения дел в ходе массовой операции 1937 года. Чтобы имена жертв и палачей не были забыты. Чтобы вместо «музеев придуманной памяти» у нас была настоящая история. Читайте. Помните. Пусть палачи останутся в истории поименно. 📖 Купить двухтомник: 🔵наш онлайн-магазин 🔵Озон

Карта внутренней экономики арт-мира. Новая рецензия Кларисы Пульсон Андреа Беллини. Лишь бы не работать. Истории о современном искусстве / Перевод с итальянского Кары Мискарян. — М.: Музей современного искусства «Гараж», 2026. Андреа Беллини рассказывает о своих — кураторах, критиках, коллекционерах, галеристах, барыгах-дельцах-коммерсантах, немного об издателях и прочих персонажах современного арт-рынка. Он — инсайдер в полном смысле слова. Был главным редактором нью-йоркского журнала Flash Art, работал куратором в MoMA PS1 (Нью-Йорк), содиректором Музея современного искусства в замке Риволи (Турин), директором художественной ярмарки Artissima. Сейчас — директор Центра современного искусства в Женеве и арт-директор Биеннале движущихся изображений, в 2024-м курировал швейцарский павильон на Венецианской биеннале. Фигура! В предисловии написано «заметки, наблюдения». Это форма, не жанр — короткие зарисовки. Точнее для понимания определить книгу Беллини как физиологические очерки, немодный, сейчас почти забытый, но очень популярный в XIX веке жанр, предтеча реализма. Когда сюжета может почти не быть — важнее говорящие детали, «картинка» среды. Тип важнее характера, персонаж — «типичный представитель» своего круга с акцентом на социальной роли и среде, а не на внутреннем мире. Кураторы — историки искусства, которых автор сравнивает с членами «воображаемого Конституционного суда». Они судят проекты по строгим канонам истории искусства и презирают хаотичные групповые выставки, где работы собраны по принципу «нагромождения несвязанных вещей». Их критерий — вписываемость в исторический нарратив, а не актуальность или энергия момента. Эта сатирическая классификация — карта внутренней экономики арт-мира: каждый тип по-своему конвертирует статус, вкус и риск в профессиональную устойчивость. Беллини показывает, как система подталкивает людей к определённым ролям, и как эти роли становятся их масками. Для Беллини ирония, порой сарказм — способ говорить о серьезных вещах, не впадая в морализаторство. Он видит нелепости и лицемерие арт-мира, но в его насмешке нет желания вынести приговор и «все разрушить», есть даже умиление — дети же, чистые дети… Автор рецензии: Клариса Пульсон 📖 Читайная комната

Их называли «лихими». А вы посмотрите правде в глаза. 📸 «90-е. Страна. Жизнь в фотохронике». Альбом-книга в единственном экземпляре в нашем онлайн-магазине. На сотнях уникальных снимков из архивов ТАСС и Ельцин Центра — страна на переломе. Не только политики и олигархи, но и простые люди: шахтеры, врачи, пенсионеры, очереди в магазинах и газеты, которые заговорили без цензуры. Автор текста — Людмила Телень, в 90-х первый заместитель главного редактора «Московских новостей», журналист, который видел эту эпоху изнутри. «91-й стал точкой невозврата. Началась новая история. Для многих и во многом это была жизнь с нуля. <…> Сбережения, отложенные на черный день, испарились вместе с прежним названием страны. Старые связи оборвались. Потери слишком болезненные... Но на этот раз трудности компенсировались надеждой, которая и стала главным настроением начала 90-х». В книге нет скучной хронологии. Есть эмоции: боль и радость, романтика свободы и горечь утрат. Это честный документальный портрет десятилетия. Вглядитесь в лица на этих фотографиях — вы поймете, что это время было разным, гораздо сложнее и глубже. 💙Успейте забрать последний экземпляр в свою коллекцию. ⭐️ наш онлайн-магазин

«Деконструирует деконструкторов, деколонизирует деколонизаторов». О советском и постсоветском ориентализме в фильмах режиссера Георгия Данелия — размышляет Андрей Десницкий Что, если самый точный ответ постколониальной теории дал не философ, а грузинский режиссёр, снимавший добрые советские комедии? В 1978 году Эдвард Саид написал «Ориентализм» и показал, как Запад веками лепил образ Востока, таинственного, чувственного, иррационального, неспособного управлять собой. Примерно тогда же Данелия снимал свой Кавказ, который не стесняется себя, обыгрывает стереотипы и словно специально о них напоминает. Так ориенталист ли он? Ведь его Грузия выглядит краем благородных, но безнадёжно отставших дикарей. А может быть, всё ровно наоборот. В «Кин-дза-дзе» технологичная планета Плюк с её кастами «пацаков» и «чатлан» оказывается куда более первобытной, чем горное селение, из которого так рвётся Мимино. От «Осеннего марафона» до «Паспорта» Данелия раз за разом приходит к одной мысли: колонизаторский взгляд определяется не принадлежностью к Западу или Востоку, а внутренней оптикой человека. 📍 Подробнее читайте в статье Андрея Десницкого в Urbi et Orbi. 📌  Приобрести сборник Urbi et Orbi можно в интернет-магазине наших партнеров и на OZON. ⬜️ Больше историй — @orbi_read

«Пластиковый» роман. Новая рецензия Кларисы Пульсон Дарья Промч. Мга: Роман. — М.: АСТ, 2026.   Игги возвращается домой. В автобусе, полном таких, как он — независимо от пола-возраста. Рядом дрыхнет, неопрятно так дрыхнет, со звуками, неприятная объемистая тетка; в самом начале пути она пыталась рассказать ему всю свою жизнь — отказался, с этого момента у них стойкая взаимная несимпатия. Да плевать. Симпатичны ему в этом мире только мать и любимая девушка Света. Игги — на самом деле Игнат, родился и жил до вполне взрослого состояния где-то в глухой провинции среднерусских просторов, что за городок или место — не узнаем, это и неважно. Антиутопия, да еще сюрреалистическая, с элементами абсурда, не предполагает точности.   В стране лесов, тундры, торфяников и тайги трудно удивить кого-то пожаром... Вскоре леса полыхнули и на юге, а потом, словно по одному незатейливому щелчку пальцев или, точнее, чирку спички, и в центральной полосе. К первым настоящим заморозкам горело уже тут и там по всей стране. В одну из ночей к Иггиному мстительному восторгу загорелось общежитие того самого Литературного. Игги пересмотрел все новостные ролики об этом происшествии в Сети, а потом и съемки очевидцев. Он завороженно наблюдал за тем, как его неслучившиеся однокурсники выбрасывали из окон черные, в подпалинах, матрасы и следом выбрасывались на них сами, будто обезумевшие рыбы на лед. Теперь горели не только леса — комбинаты общественного питания, школы, жилые дома, котельные, ночные клубы, автостанции, парковки, коттеджные поселки — горела вся страна. Горела, как в лихорадочном бреду горит краснушный ребенок. Новости продолжали быть новостями откуда-то «оттуда», они все еще были чьими-то чужими бедами и катастрофами, но по мере приближения Нового года становилось ясно, что мама была абсолютно права — творилось что-то немыслимое.   Нет ни альтернативного мира, обязательного для антиутопии как жанра, нет героя. Есть сконструированный манекен — даже не из тряпок, из некачественного пластика. Абсурдистский слой текста — сны, видения, абсурдные детали — не делают персонажа живым. Пластик остается пластиком. ИИ и некоторые рецензенты настаивают, что, как говорили мы в детстве, «она это так нарочно», или, по-взрослому, это такая литературная игра для усиления эффекта. Но есть во всем это главное уязвимое место — причина катастрофы, источник мги. Пожары, пусть даже инфернальные — образ, может, и сильный, главное удобный. Только тушить, когда горит, — это совсем не то, что происходит в «реальной реальности». Война — тоже пожар, но принципиально иной природы. Душно. Атмосферно. «Литературно». Вместо воздуха мга — и абсолютная пустота внутри. Смысл не может строиться на ложном фундаменте. Может, она нарочно, так и было задумано?.. Автор рецензии: Клариса Пульсон 📖 Читайная комната

🕯 Этот номер «Новая газета. Журнал» вышел 22 июня, в День памяти и скорби. Это попытка осмыслить войну и ее последствия. Кем мы стали — главная тема номера: ▪️ Алексей Тарасов возвращается к истории детдомовца Вити, который стал наемным убийцей в маске клоуна, сел, из тюрьмы ушел на СВО — и больше над ним никто не смеется. ▪️ «Россия будет сво…!» — рассуждения о том, что происходит, когда мишенью боевых действий становится уже Россия, Москва. Коротко: все устали. ▪️ Все чаще звучат призывы прекратить все одним ударом. Ядерным. Когда это перестало быть нонсенсом, а стало — планом? Размышляет Андрей Колесников*. ▪️ И кем же мы будем в учебниках истории, когда все закончится? Об этом пишет Елена Панфилова. Как выглядит лето-2026? Об этом в репортажах: ▫️ из мирной Рязани, куда тоже прилетело, и немирного полыхающего Киева. ▫️ Из Краснодарского края, региона курортов и здравниц, где в пакет «все включено» теперь входят дроны, пожары на НПЗ и воздушные тревоги. ▫️ Из Энгельса, который после аварии на городском коллекторе (ой, а что случилось?) накрыло зловонным облаком. ❤️‍🩹 Давайте осмыслять произошедшее и происходящее вместе! Номер ждет вас в интернет-магазине наших партнеров. * Внесен Минюстом РФ в реестр «иноагентов»

Какое время — такое и Лукоморье. Федор Панфилов. Фантастическая Русь. От кикимор романтизма до славянского киберпанка. Славянские мифы и фольклор в искусстве и масскульте XVIII–XXI веков. — М.: Бомбора, 2026. У Лукоморья дуб срубили, Златую цепь в Торгсин снесли, Кота в котлеты изрубили, Русалку паспорта лишили, А лешего сослали в Соловки. Из курьих ножек суп сварили, В избушку три семьи вселили, Там нет зверей, там люди в клетке, Над клеткою звезда горит, О достиженьях пятилетки Им Сталин сказки говорит. «Почти по Пушкину». По реалиям понятно, когда написано. Обычно датируют 1935-м. Какое время — такое и Лукоморье. Вроде понятное место, где чудеса и леший бродит, а на самом деле все не так, как кажется. В «Слове о полку Игореве» говорится о «луке моря» и лукоморских половцах. В летописях и других древнерусских текстах слово это использовалось для обозначения конкретной местности — изгибов побережья Азовского и Черного морей, низовий Днепра, где кочевали половцы. Чисто конкретно топографически-географическое. Все волшебство — от Пушкина. Молодой историк, но уже настоящий кандидат наук, оружеевед и популяризатор науки Федор Панфилов попытался проследить, какими сложными путями и способами мифологические герои проникали в массовое сознание. И как их переосмысляют под запросы новых эпох: от ученых реконструкций до компьютерных игр. Автор на примерах показывает, что значительная часть привычных представлений о славянских богах и обрядах возникла не в народной среде, а в трудах ученых и поэтов, которые по крупицам пытались собрать древнюю мифологию, нередко додумывая недостающее. Скажем, многие «древние» славянские божества — это результат кабинетных построений XVIII–XIX веков, вдохновленных античными моделями. Массовая культура как лаборатория национальной идентичности — еще одна фишка книги. Автор рассматривает, как через образы Бабы-яги, богатырей и кикимор общество в разные эпохи пыталось сформулировать, что значит «быть русским»: от романтического поиска корней в XIX веке до идеологических задач в советское время и коммерческих продуктов сегодня. Автор рецензии: Клариса Пульсон 📖 Читайная комната