Ольга Валиева. Сила диалога

Он поделился со мной очень личным, я рассказала ему своё.

Где ты, а где давно не ты После тренировки я иду под ледяной душ. Каждый день. Не за тонусом и не за здоровьем. За границей. За тем ощущением когда очень чётко понимаешь: вот снаружи, вот внутри. Вот мир. Вот я. Первые секунды тело просто не верит. Не сопротивляется. Именно не верит. Как будто это ошибка, которая сейчас исправится сама. Потом начинает сжиматься. Плечи, живот, всё. Каждая клетка знает: это снаружи. Это не моё. Но стоит уйти вниманием внутрь, и вдруг чувствуешь кое-что ещё. Тепло. Оно там, под кожей, никуда не делось. Живёт своей жизнью пока снаружи лёд. И между ними граница. Очень чёткая. Холод это одно. Я это другое. Тело знает это всегда. Без усилий. Я думала об этом сегодня утром. Стояла там и думала, как редко люди вообще знают, где эта граница. Я спрашиваю: что сейчас чувствуешь. И человек начинает рассказывать что думает. Подробно, точно. Только не про себя и не про чувства. Не потому что скрывает. Просто давно не знает, где в этом всём он. Чужая тревога так долго живёт внутри, что уже называется своей. И уже не очень понятно, чего ты хочешь на самом деле, а чего очень хочет кто-то рядом с тобой. Граница есть. Тело знает её всегда. Когда ты последний раз точно знала, где ты, а где кто-то другой?

Долгое время поставить Уме укол было практически невозможно. Она не подпускала. Пугала. Прикусывала руки. Боролась самозабвенно. И надо сказать, по очкам выигрывала. Стабильно. Сейчас всё сильно лучше. Но ставить уколы могу только я. Эксклюзивный допуск к телу. У меня сейчас курс инъекций. Каждое утро Ума слышит как я вскрываю ампулы. Приходит. Заглядывает в глаза. Вздыхает. Садится. «Ладно. Давай.» Смотрит с искренним непониманием как я ставлю укол себе. Но ждёт. Потом получает свой, имитация, но она не в курсе. После чего радостно прыгает по всей комнате. Довольная. Свободная. Выполнила долг. Завтра едем в клинику. Вакцинация. Вопрос риторический, но если вдруг интересно: кто, по-вашему, будет ставить Уме вакцину?

Ты не случайно стала той к кому несут проблемы. Где-то очень давно сложилось простое правило. Быть тем кто помогает, безопаснее чем быть тем, кому нужна помощь. Помогая другому, ты решаешь, что делать. Прося о помощи, отдаёшь это решение в чужие руки. И ты выстроила себя как стену. Ровную, надёжную, на которую можно опереться. Стены не спрашивают, как они себя чувствуют. На них просто опираются. Тебя выбирают первой когда плохо. Тобой восхищаются. Говорят, какая ты сильная. И каждый раз, это звучит как комплимент, а ощущается как приговор. Потому что ты ни разу не проверяла, любят тебя саму, или то, что от тебя можно получить. Стена которую все хвалят за прочность, а спросить, не устала ли она держать, не догадывается никто. Даже ты сама. А когда последний раз кто-то спрашивал, как у тебя дела, и действительно ждал ответа, а не просто из вежливости?

Есть момент который знаком почти всем. Что-то идёт не так. Рядом человек который мог бы помочь. И внутри секундная пауза. После которой говоришь «всё нормально» или просто молчишь. Не потому что не нужна помощь. Потому что попросить – значит произнести вслух то что внутри даже думать страшно. Что не справляешься. Что больно. Что нужен кто-то. А это слово – нужен – застревает где-то в горле ещё до того, как добирается до языка. Это не берётся из воздуха. Кто-то в детстве плакал и слышал «не реви, ты же большая». Кто-то просил о помощи и получал в ответ раздражение или тишину. Кто-то видел как восхищаются теми кто молчит и не жалуется, и запомнил: вот каким надо быть. Не тем кто просит. Тем кто справляется. Это не решение которое принималось. Просто в какой-то момент что-то внутри зафиксировало – просить небезопасно. И с тех пор при одной мысли о том чтобы попросить что-то сжимается. Раньше чем успеваешь подумать. Просить небезопасно. Справляться – моё. Самостоятельная. Независимая. Которая справляется. А под этим такая усталость от собственной справляемости, что иногда ночью, когда никто не видит, просто лежишь. И внутри пусто. И хочется чтобы кто-то просто спросил как ты. По-настоящему спросил. И подождал ответа. Но даже тогда не просишь. Потому что не знаешь как. Потому что страшно. Потому что, а вдруг опять ничего. Потому что пока не просишь, есть иллюзия что есть к кому обратиться. А вдруг нет. Когда ты последний раз позволила себе попросить?

Я стояла в ремне. Это случается редко. Тренер заметил. Парень огромный, искренний, с таким восторженным детским взглядом который бывает у людей верящих в свой путь. Спросил почему. Я ответила непринуждённо. Спина подзабилась, не хочу грузить лишний раз. Он кивнул и спросил сколько я в зале. Тридцать пять лет. Он посмотрел с искренним непониманием. «В смысле с рождения?» Я засмеялась. С тринадцати. Мне через пару месяцев сорок восемь. Дальше был поток восторга. А я стояла и думала о другом. О том что были моменты когда очень хотелось бросить. Периоды когда можно было закончить и никто бы не осудил. Времена, когда не было возможности, и я тренировалась в командировках, дома, где придётся. Есть часть которая всегда предлагает остановиться. У неё железобетонные основания. Она не враг. Она просто помнит каждый раз когда было больно, и выбирает не подходить близко снова. Умная. Заботливая. И абсолютно безжалостная к тому, что могло бы вырасти если бы ты послушала. Дисциплина это не про то чтобы её заглушить. Это про то чтобы она не говорила последнее слово. И это работает везде. В отношениях где бывают столкновения и хочется уйти, именно тогда когда стало по-настоящему близко. В работе где бывает невыносимо и непонятно зачем, именно тогда когда вышла за край знакомого. В практике которую строишь в пустоту, когда надо принять что ты пока никому не нужна. Что придётся пройти все круги отвержения. Что результат придёт, но не скажет когда. Потому что чтобы стать кем-то, сначала придётся по-настоящему признать что ты никто. Не «я в процессе». Не «я на пути». Именно никто. И из этого места, без короны, без гарантий, без аплодисментов, просто делать. Я давно поняла одно. Когда иду к людям, корону оставляю на парковке. Она там, с людьми, никому не нужна. Прежде всего мне. Тридцать пять лет – это не про спорт. Это про то что я много раз была никем. И продолжала.

Скажи, кем ты хотела быть в детстве? Не профессию. Кем. Каким человеком. Молодогвардейцы которые молчат под пытками. Мересьев который летит без ног. Татьяна которая держит слово даже когда больно. Ассоль которая верит и ждёт. Все они терпели. Молчали. Жертвовали. И это подавалось как вершина. Как то, каким надо быть. Ты читала их. Что-то внутри отзывалось. Не умом, чем-то другим. Узнаванием. Восхищением. Желанием которое даже не формулировалось, просто хотелось быть такой. Психика не спрашивает разрешения когда что-то берёт. Она просто берёт. То что откликнулось оседает. Глубоко. Становится внутренним критерием. По которому потом меряешь себя всю жизнь. Молчишь когда больно – значит сильная. Просишь о помощи – значит не справляешься. Жертвуешь собой – значит настоящая. Думаешь о себе – значит эгоистка. А книги про любовь добавляли своё. Анна Каренина. Ромео и Джульетта. Джейн Эйр. Настоящее чувство должно болеть. Если не больно – значит ненастоящее. И вот вырастаешь и ищешь именно это. Боль которая подтверждает что всё серьёзно. Это не твои критерии. Это чужие образы которые стали твоей кожей. И самое странное – ты по ним живёшь. Оцениваешь себя. Осуждаешь себя. И даже не помнишь откуда они взялись. Просто однажды прочитала. Восхитилась. И взяла с собой навсегда. А что из этого твоё, ты проверяла?

Сидишь напротив человека. Он говорит что-то важное. Ты смотришь на него. Киваешь. И не слышишь. Не потому что не хочешь. Просто внутри слишком много своего. Что он имеет в виду. Правильно ли ты отвечаешь. Не обидела ли. Как ты выглядишь в этот момент. Что будет после. Он говорит, а ты уже где-то в своём. И потом остаёшься с ощущением что разговор был, а встречи не было. Слова были, а человека не было. Он говорил тебе что-то настоящее, а ты получила только свой внутренний шум про него. Быть рядом и не мочь добраться. И начинаешь сомневаться. В нём. В себе. В том что вообще правильно поняла. Может он имел в виду другое. Может я что-то пропустила. Может показалось. Вот откуда берётся недоверие к другим. Не потому что они ненадёжны. Потому что вместо живого человека напротив, слышишь свой шум про него. Свои страхи. Свои ожидания. Свой старый опыт который ищет подтверждения. Другой человек становится экраном. А не собой. Это не про него. И не про тебя. Это про то что стоит между.

Ума едет в машине только так. Внутри багажника стоит бокс для вещей. Специально покупали чтобы ей было больше места. Она оценила и залезла на него сверху. Высоко, неудобно, и абсолютно невозможно с этим что-то сделать. Снимаешь – залезает снова. Снимаешь – снова. Потом просто принимаешь. Приходится водить машину иначе. Разгоняюсь плавно. Торможу заранее. Перестраиваюсь с такой осторожностью будто везу хрустальную вазу. Хрустальная ваза весит тридцать килограммов, возмущается на трамваи и глухо ругается на машины которые едут по рельсам. Она считает что так нельзя. Ехать по рельсам. Это её принципиальная позиция. У неё вообще много принципиальных позиций. Вот с таким существом живу. Принципиальным, упрямым и абсолютно уверенным в своём месте. Завтра стартует «Всё хорошо». 21 день в телеграм-чате и на платформа геткурс. Подкаст и практика каждый день. Вечером вопрос от меня. Из заботы добавила рассрочку и оплату долями. Чтобы это случилось, а не отложилось. Завтра старт «Всё хорошо». Ума одобряет. Подробности по ссылке

Внутри одновременно живут двое. Один хочет чтобы всё осталось как есть. Знает каждый угол. Знает чего ожидать. Знает как себя вести. Другой давно хочет иначе. По-настоящему иначе. И это желание такое живое, иногда кажется вот-вот. Но иначе в голове – это не иначе в жизни. В голове всё получается. Там нет живых людей которые не совпадают с тем что рисовалось. Там нет неловкости. Там безопасно. В жизни живо. Достоевский знал это лучше всех. Его герои влюблялись не в человека, в идею человека. И когда живой не совпадал с идеей, это было невыносимо. Не потому что живой был плох. Потому что он был настоящим. Непредсказуемым. Живой всегда сложнее образа. Потому что живой – чужой. Не в смысле враждебный. В смысле отдельный. Со своим внутренним миром. Со своим чего не знаешь и не угадаешь. Поэтому так страшно двигаться навстречу тому чего давно хочешь. Там нет гарантий что совпадёт с картинкой. Там есть только живое. Со всем, что это значит. И вот стоишь. Держишься за старое. Мечтаешь о новом. Ждёшь когда само. Само не решается. Зато можно стоять очень долго.