Заметки панк-редактора

Нерегулярная рубрика Избранные новости культуры (традиционно пост будет обновляться) В «Снобе» вышло мое интервью с Евгением Водолазкиным (на самом деле это примерно пятая часть того, что обсудили, как это всегда бывает, когда из почти трехчасовой беседы вырезается 10 тысяч знаков) Пожалуй, лучший в мире подкаст о «Битве экстрасенсов» и пасынковании томатов «Литература для продолжающих» выпустил еще один эпизод, в котором Лена, Дина и стихийно приглашенные спикеры (в том числе неожиданно я) говорят о профессионализме. В Москве, на Хитровке (по слухам, в самом старом жилом доме города), открылся новый книжный магазин «Озеро» «Ясная Поляна» выкатила список пропущенных шедевров 24-го сезона премии А «Просветитель» — длинные списки по всем номинациям Онлайн-библиотека «Прочитано» объявила опен-колл для четвертого печатного сборника, тема «Секрет» Мои фрики заговорили на турецком — в стамбульском издательстве ALFA вышел сборник «Moskova Öyküleri» Ярмарки, фестивали, встречи 3 июля на Тверском бульваре поговорим со мной о следе Булгакова в современной прозе (плазмы для презентации не будет, так что, безумие и импровизация как всегда) 4 июля — традиционный книгообмен в «Пархоменко» 5 июля — знаменитый пикник «Книжного рейва» (Катя печет очень вкусные мадленки, Прусту и Стейтему не снилось). 8 июля — люди (определенно, дримкаст) снова читают рассказы в Москве 3–12 июля — «Второй закон», Псков. Программу обещают зажигательную. 3–5 июля — «Читай-отдыхай» в Иванове 4 июля — новый «Черный рынок» Ad Marginem, в котором принимают участие и другие классные издательства. Тема — «Экономика каменного века», как всегда много разного хорошего, еще и мастер-классы по доисторическим ремеслам. Я сама люблю «Фабрику», где все происходит, и вам от души рекомендую. 4–5 июля — «Ритуалы повседневности» в Музее Москвы, это уже фестиваль МИФа 11 июля — Веранда «Альпины» в Екатеринбурге 18 июля — «Фонарь» в Туле, НО: традиционный сбор книг в Москве и Туле — до 10 числа, подробности у коллег Культурная жизнь по версии скандинависта Елены Дорофеевой (много всего!)

Коллеги из медиа Кинопоиска предложили в прекрасной компании поучаствовать в выборе 10 лучших книг первого полугодия 2026, а затем добавить несколько слов об одной из них. Написала о «Судьбе Сказочника в эпоху Дракона» (Издательство Ивана Лимбаха).

Поболтать об этой книге мы с переводчиком договорились еще в снежном апреле. С тех пор я делала несколько подходов к тексту о романе «8 жизней госпожи Мук» Миринэ Ли (Поляндрия Но Эйдж, пер. Сергея Карпова), но так и не пришла к общему среди себя выводу, кроме одного — она классная, начиная с того, что это не привычный хилинг-роман, чего вдруг многие стали ждать от южнокорейского импорта, не сага о всепобеждающих семейных ценностях, не историческая матрешка с голосами эпохи об этой самой эпохе… и заканчивая тем, что в то же время все это утешительно, трогательно, в известной мере показательно. Хотя и фоном очень страшно. Главное, помнить, что автор почти такой же ненадежный рассказчик, как и ее героиня: «Рабыня. Беглянка. Убийца. Террористка. Шпионка. Любовница. И Мать». А началось с того, что сотрудница дома престарелых «Золотой закат», колотясь о собственный кризис среднего возраста с обязательными приложениями в виде внезапного развода и избыточного веса, прочитала о программе одного хосписа, где угасающим пациентам предлагали подготовиться к уходу и написать собственные некрологи. И решила с благословения директора (разведена, хладнокровна, акула менеджмента) провернуть ту же историю в их симпатичной богадельне. Пока не наткнулась на бабушку Мук — лукавого манипулятора, пациентку с геофагией, Альцгеймером и другими отягощающими; бабушку-шкатулку с такими секретами, что, простите за идиотский штамп, оторваться удалось только к последней странице романа о женской субъектности в хронотопе, не предполагающем у женщины права на собственные действия, мысли, тело и имя. То самое «родился девочкой — терпи», ставшее для тысяч кореянок кошмаром чудовищнее смерти. Жизнеописания госпожи Мук выстроены не в хронологическом порядке, и не всякая часть рассказана от ее имени. Имен, то есть. Как и было заявлено, никаких уютных рамок: кровь, кишки, насилие (Очень. Много. Насилия). Героиня выбирает подставные личности как инструмент выживания и так долго (без куцего детства 98 лет) манипулирует ими, что предсказуемо забывает (или делает вид), кто из этих людей она настоящая, осталось ли хоть сколько-то ее и была ли она вообще. А вокруг всего этого несколько изоляционных слоев абсурда: рухнувшие режимы, сто лет военных конфликтов, тоталитаризм, тренировочные лагеря, шпионские школы, христианские миссии и официальные бордели (сначала для одних солдат, затем для других), ярость, ненависть, любовь и что-то, что выглядело бы как надежда, но было чем-то более темным, животным даже. В «Золотом закате» госпожа Мук могла бы стать возмутителем спокойствия, своеобразным Макмерфи в кукушкином гнезде, набитом пенсионерами в разной степени деменции, но она предпочитает щадящий режим мягкой медиации, помогая тем, кто, в отличие от нее, принял беспомощность как неизбежность. Начиная, прикидывала, какой некролог написала бы себе я. От «Ничего не добилась, да и не особо старалась» под финал пришла к нескольким более оптимистичным строкам. Такой вот хилинг-эффект. В общем, если вы в Москве, приходите завтра в «Пархоменко». Поговорим о том, почему от зноя ноет голова (ну вообще вряд ли про «Смерть пионерки», но, как показывает опыт, со мной и Сережей никогда не знаешь, в какой момент разговор об американской литературе 1950-х вырулит на японское порно конца девяностых).

В городе моего детства на здании Центральной библиотеки, как кокарда на фуражке, был закреплен портрет молодого военного времен Крымской кампании. Его же белый профиль был высечен на черной гранитной плите — памятном знаке на знаменитом 4-м бастионе. И многие из нас, местных, испытывали замешательство, когда однажды оказывалось, что дедуля в крестьянской льняной рубахе из учебников и франтоватый 26-летний подпоручик артиллерии — один и тот же Лев Николаевич Толстой. К графу у меня, наверное, с тех пор отношение своеобразное: истории и анекдоты о нем я люблю едва ли не больше, чем собственно тексты. А недавно Татьяна Дыбовская пошалопутничала и добавила к двум моим Толстым третьего — предположительно агента под прикрытием. Или даже француза. Но по порядку. Заходят как-то в метаиронический бар Иван Тургенев и Гюстав Флобер. Слово за слово, трубкой по столу и решили — в силу тонких идеологических обстоятельств — запустить чрезвычайно дерзкий проект, попутно доказывая, что писательство феномен не столько онтологический, сколько функциональный. Говоря проще: вывезти из душной царской России зеркало русской революции, чтобы оно начало отражать новые идеи, не столь взрывоопасные. Прекраснодушными прожектерами не обошлось, в игру вступил Третий отдел. Так, в результате рокировки в Ясной Поляне поселяется безвестный помещик и на серьезных щах играет роль будущего классика (прокалываясь в мелочах вроде местоположения ключа от письменного стола), а на небосвод французской литературы возносится новая звезда (специфического толка, чего скрывать) под именем Эмиль Золя и живет, что говорится, жизнь. По параллельным рельсам этой альтернативной вселенной мчит жизнь современной учительницы, которая могла бы в постразводном сплине подсесть на алкоголь, но вместо этого заводит аккаунт в сервисе с безыскусным названием «Мутная полянка». Поначалу кажется, что там резвятся безумные толстовцы (как виртуальный Блумсдэй, только без бархоппинга и бутербродов с горгонзолой, зато с конспирологической дичью). Но постепенно, сперва не слишком охотно, затем с нарастающим азартом, Ольга втягивается в охоту за ценнейшим артефактом — письмом, в котором есть Все Объяснения тому, что описано в абзаце выше (письмо, правда, Достоевскому, с которым Толстой не общался, как мы знаем, но теперь ни в чем не уверены). И рычаг этот способен перевернуть историю доброй сотни литературных лет. Впрочем, первое время сам рычаг Ольге не так интересен, как интрижка с романтическим предводителем конспирологов и попытки отбиться от бывшего мужа, недвусмысленно перекликающегося с лоханкинской пятистопной тоской. Интертекст в романе отвечает за серьезную сторону, когда как детали бытования чаще за ироническую. Строго говоря, все это может показаться метафорой заигрывания с ноосферой, а может — литературной мистификацией ради авантюрного удовольствия. Впрочем, необязательно помнить золотой фонд цитат из школьной классикуи, чтобы считывать отсылки. Дыбовская все равно занята тем, что разбирает на суставы сакральные в литературоцентричной среде образы и заполняет прорехи их прагматическими интенциями. Все ее персонажи вынуждены делать выбор в условиях, которые они, в свою очередь, не выбирали, отчего представляются сильно больше людьми, чем официальные словесные портреты. Татьяна сознательно разламывает миф о литературной подлинности: «Жерминаль» в итоге пишет не француз, «Воскресение» — не гений. Автор как совокупность навыков и душевных порывов здесь мертв чуть более чем полностью, а текст — и процесс, и результат — нарочито отделен от персоналии, при этом густо заселен личностями. Здесь-то, кажется, и таится главный кунштюк: «Проект “Борода”» (Альпина.Проза, Вимбо) развлекает читателя и остраняет пространство, рассказывая анекдот с бородой, но не тот, о котором многие подумали. Ну и для тех, кто любит читать ушами, аудиоверсия в исполнении Александры Урсуляк и Алексея Багдасарова уже в Яндекс Книгах.

По разным личным объективным причинам не написала в Блумсдэй, но тем не менее. Кевин Бирмингем «Самая опасная книга: Как “Улисс” Джойса навсегда изменил литературу» (Альпина нон-фикшн, пер. Александры Глебовской) Признаться, «Самую опасную книгу…» мне было интереснее читать, чем первоисточник в юности. Теперь, наверное, однажды перечитаю, чтобы сравнить ощущения. Классика модернизма, галочка в чек-листе интеллектуалов и снобов, 700 страниц о сутках одного там дублинца и т. д. когда-то стали причиной многих беспокойств и внесли свои четверть пенса в прецедентное право в США. Собственно, история об этом. Не биография Джойса, хотя не обошлось без жизнеописаний, но биография романа, вернее документальный психологический триллер с элементами эротики и судебная драма. Бирмингем, пишущий о гении модернизма, сам становится постмодернистом, деконструирующим миф об одиноком творце. Но при этом остается в пространстве публицистики, разворачивая панораму литературного андеграунда начала ХХ века. Богемный Париж, Цюрих и коктейли Первой мировой, нью-йоркский резистанс и экзистанс, суфражистки и анархисты, циничные меценаты и пассионарные издатели — все они часть картины. Довольно токсичной, говоря современным языком. Кроме прочего, история джойсовского «Улисса» драматична и не меньше каждого любого мифа про ненаучное устройство мира и разные человеческие слабости и пороки. Не будь отравляющих отношений, склонности к саморазрушению и нарциссизма, не было бы что обсуждать. Добавим сюда законы нравственности (процесс над журналом The Little Review в начале 1920-х), официально зарегистрированные критерии непристойности (противопоставленные литературной ценности и художественному замыслу в кейсе «США против книги под названием “Улисс”», 1933), конфискацию и сжигание книг и нелегальный трафик тиражей. И по всему выходит, что второй главный персонаж книги Бирмингема все же не Джойс, а цензура и в самом широком ее понимании, и в конкретных проявлениях. Можно было бы сказать, что все эти коллизии столетней давности кажутся пьесой в дивных безопасных декорациях абсурда. Но привет 2026-й, мы находимся здесь. Бирмингем среди прочего отмечает, какую роль разные женщины сыграли в судьбе романа. Финансовая поддержка и воистину резиновое терпение Харриет Уивер, риски владелицы Shakespeare and Company Сильвии Бич, влияние Маргарет Андерсон, издававшей «Улисс» по частям в своем авангардном The Little Review. И интимная переписка Джойса с Норой Барнакл, инициировавшая, по мнению Бирмингема, ту самую «свирепую» свободу языка и стилистическую забубенность, которая привлекает одних и отторгает прочих. А человек просто был одержим не только литературой, но и женой. И цена отложенного триумфа: нищета, алкоголизм, вероятно, теория о сифилисе и его влиянии на художественные экзерсисы, многочисленные операции на глазах и мучительные последствия, в том числе психические. Ни романтизации, ни демонизации. Писатель, мол, тоже человек. Слабый, чаще всего неприятный. Вы просто поверьте, поймете потом ©. Словом, исследование, но не академическое, о том, как всякая канонизация факта и текста требует жертв, многих лет осмысления, скрупулезного сбора и анализа дневников, писем, ссылок, сносок, архивов, совпадений, компромиссов и случаев везения, о которых часто говорят, что жизнь бессовестнее литературы.

У меня тут довольно неожиданное включение. Перед тем как уйти на фестиваль БЛИЖЕ и немного поработать, сходила в отпуск с Яндекс Книги площадку «Лето сорванцов» в Переделкине. Сначала была невыразимо прекрасная экскурсия с Георгием Крючковым; я вообще не люблю экскурсии, но Гоша виртуозный гид, юморной и легкий, и как-то так ловко общался с детьми, что интересно было всем. Говорили о Кассиле, Катаеве, Распе, Твене и Чуковском, конечно. А потом всех привели собственно на площадку, где можно сидеть в вигваме, красить забор, кормить крокодила калошами, в общем, где мои 10 лет. Крысу на веревке покрутить пока не дали, но площадка работает еще 3 дня, может, кому-то больше повезет. Ну и традиционный спонтанный плейлист Николай Назаркин «Братство рыбьего хвоста» (КомпасГид) — про дауншифтинг наоборот: из деревни в город XVII века. Дарья Вандербург «Правило 69 для толстой чайки» (Самокат) — для тех, кто хочет в одиночную кругосветку, но пока не может. Радий Погодин «Дубравка» (Детское время) — Радию Погодину в прошлом году исполнилось бы 100 лет, экранизации в следующем году — 60. Темы взросления и детской ревности вечные. Дарья Губина «Муравьи против божьих коровок» (Книгусь) — перевертыш-квест, смешной и красивый. Про насекомых и не только! Анна Русинова «История одной экспедиции» (Поляндрия) — затмение 1914 года, Петербург, бестужевки, дивный стикерпак по мотивам иллюстрацию Лидии Лытаевой оставлю в комментах. Детская полка в Яндекс Книгах, посвященная 150-летию Тома Сойера

Избранные новости культуры 11-14 июня, Великий Новгород, площадь Победы-Софийская и Ярославово дворище — фестиваль «Летопись великого лета» 12–14 июня — Платонов-фест в Воронеже, а это всегда не только о книгах, но об искусстве вообще 13–14 июня — «Пушкинский пикник» в усадьбе Ореховно (Псковская область, Пустошкинский район) — фестиваль дачной и усадебной культуры. 12–16 июня — Гуманитарный фестиваль «НЛО» в Петербурге, в тч. разговор в «Подписных» о новых томах ПСС Виктора Шкловского НО. Шкловский есть у нас дома: 12 июня — Фестиваль БЛИЖЕ в Переделкине. Тема этого года — «Искусство как прием», и в связи с открытием первой дачи и выставки, посвященной Шкловскому, программа составлена соответствующая. Например, я проведу сеанс одновременного остранения (мой любимый цвет и размер), а Нина Дашевская — буквально пойдет по электричке с мастер-классом. Будет очень много всего интересного. Подробности у нас на сайте. Приходите обниматься! Make ostranenie great again!

Мо Янь рассказывает о московском метро и других путешествиях, Петербурге, шолоховских местах, «Тихом Доне», любимых писателях, смысле жизни и вообще. А я скоро расскажу о «Чесночных балладах». Спасибо коллегам из Инспирии и Эксмо за приглашение. Не лишним будет сказать, что уважаемый автор приехал в Москву благодаря «Подписным изданиям» (которым днями 100 годиков стукнуло!) и Александринскому театру.

Пока я тут вся в трудах и заботах, в онлайн-журнале MAXIM опубликовали материал о «Книге Уткина» — спустя два месяца после выхода уверена пробита отметка в 40 000 экземпляров тиража. В субботу, плавясь на жаре под 30 градусов, вспоминали со Станиславом Гридасовым, как провели с Василием все зимние каникулы: Стас собирал книгу, а я бухтела — переставь, поправь, давай уберем, и почти не лезла с обычным редакторским чувством прекрасного, для нас было важнее сохранить живые голоса. Это была славная охота. Составитель «Книги Уткина» сознательно избегает линейности, характерной для агиографий. Это мозаика: тексты самого Василия, который мечтал написать собственную книгу, но постоянно откладывал, хотя не раз публично заявлял о своем намерении; воспоминания родных и близких, эссе коллег, архивные тексты из блогов, расшифровки легендарных эфиров и — порой невыносимо пронзительное (это слово еще не в карантине? Что бы сказал сам Вася об этом эпитете?) чтение — тексты последних переписок. Гридасов как демиург этой удивительно живой, несмотря на собравший всех повод, синкретической системы не навязывает читателю свою волю и свое видение, как нередко поступают биографы. Он скорее модератор, позволяющий звучать разным голосам — будем откровенны, не всегда восторженным. И это создает объемный, жовиальный и болезненно противоречивый портрет.

Избранные новости культуры «Фонарь» едет в Махачкалу, но точки сбора книг будут также в Москве и чуть позже — в Краснодаре. Подробности у коллег в канале.