Заметки панк-редактора

Нерегулярная рубрика Избранные новости культуры (традиционно пост будет обновляться) В «Снобе» вышло мое интервью с Евгением Водолазкиным (на самом деле это примерно пятая часть того, что обсудили, как это всегда бывает, когда из почти трехчасовой беседы вырезается 10 тысяч знаков) Пожалуй, лучший в мире подкаст о «Битве экстрасенсов» и пасынковании томатов «Литература для продолжающих» выпустил еще один эпизод, в котором Лена, Дина и стихийно приглашенные спикеры (в том числе неожиданно я) говорят о профессионализме. В Москве, на Хитровке (по слухам, в самом старом жилом доме города), открылся новый книжный магазин «Озеро» «Ясная Поляна» выкатила список пропущенных шедевров 24-го сезона премии А «Просветитель» — длинные списки по всем номинациям Онлайн-библиотека «Прочитано» объявила опен-колл для четвертого печатного сборника, тема «Секрет» Мои фрики заговорили на турецком — в стамбульском издательстве ALFA вышел сборник «Moskova Öyküleri» Ярмарки, фестивали, встречи 3 июля на Тверском бульваре поговорим со мной о следе Булгакова в современной прозе (плазмы для презентации не будет, так что, безумие и импровизация как всегда) 4 июля — традиционный книгообмен в «Пархоменко» 5 июля — знаменитый пикник «Книжного рейва» (Катя печет очень вкусные мадленки, Прусту и Стейтему не снилось). 8 июля — люди (определенно, дримкаст) снова читают рассказы в Москве 3–12 июля — «Второй закон», Псков. Программу обещают зажигательную. 3–5 июля — «Читай-отдыхай» в Иванове 4 июля — новый «Черный рынок» Ad Marginem, в котором принимают участие и другие классные издательства. Тема — «Экономика каменного века», как всегда много разного хорошего, еще и мастер-классы по доисторическим ремеслам. Я сама люблю «Фабрику», где все происходит, и вам от души рекомендую. 4–5 июля — «Ритуалы повседневности» в Музее Москвы, это уже фестиваль МИФа 11 июля — Веранда «Альпины» в Екатеринбурге 18 июля — «Фонарь» в Туле, НО: традиционный сбор книг в Москве и Туле — до 10 числа, подробности у коллег Культурная жизнь по версии скандинависта Елены Дорофеевой (много всего!)

Коллеги из медиа Кинопоиска предложили в прекрасной компании поучаствовать в выборе 10 лучших книг первого полугодия 2026, а затем добавить несколько слов об одной из них. Написала о «Судьбе Сказочника в эпоху Дракона» (Издательство Ивана Лимбаха).

Поболтать об этой книге мы с переводчиком договорились еще в снежном апреле. С тех пор я делала несколько подходов к тексту о романе «8 жизней госпожи Мук» Миринэ Ли (Поляндрия Но Эйдж, пер. Сергея Карпова), но так и не пришла к общему среди себя выводу, кроме одного — она классная, начиная с того, что это не привычный хилинг-роман, чего вдруг многие стали ждать от южнокорейского импорта, не сага о всепобеждающих семейных ценностях, не историческая матрешка с голосами эпохи об этой самой эпохе… и заканчивая тем, что в то же время все это утешительно, трогательно, в известной мере показательно. Хотя и фоном очень страшно. Главное, помнить, что автор почти такой же ненадежный рассказчик, как и ее героиня: «Рабыня. Беглянка. Убийца. Террористка. Шпионка. Любовница. И Мать». А началось с того, что сотрудница дома престарелых «Золотой закат», колотясь о собственный кризис среднего возраста с обязательными приложениями в виде внезапного развода и избыточного веса, прочитала о программе одного хосписа, где угасающим пациентам предлагали подготовиться к уходу и написать собственные некрологи. И решила с благословения директора (разведена, хладнокровна, акула менеджмента) провернуть ту же историю в их симпатичной богадельне. Пока не наткнулась на бабушку Мук — лукавого манипулятора, пациентку с геофагией, Альцгеймером и другими отягощающими; бабушку-шкатулку с такими секретами, что, простите за идиотский штамп, оторваться удалось только к последней странице романа о женской субъектности в хронотопе, не предполагающем у женщины права на собственные действия, мысли, тело и имя. То самое «родился девочкой — терпи», ставшее для тысяч кореянок кошмаром чудовищнее смерти. Жизнеописания госпожи Мук выстроены не в хронологическом порядке, и не всякая часть рассказана от ее имени. Имен, то есть. Как и было заявлено, никаких уютных рамок: кровь, кишки, насилие (Очень. Много. Насилия). Героиня выбирает подставные личности как инструмент выживания и так долго (без куцего детства 98 лет) манипулирует ими, что предсказуемо забывает (или делает вид), кто из этих людей она настоящая, осталось ли хоть сколько-то ее и была ли она вообще. А вокруг всего этого несколько изоляционных слоев абсурда: рухнувшие режимы, сто лет военных конфликтов, тоталитаризм, тренировочные лагеря, шпионские школы, христианские миссии и официальные бордели (сначала для одних солдат, затем для других), ярость, ненависть, любовь и что-то, что выглядело бы как надежда, но было чем-то более темным, животным даже. В «Золотом закате» госпожа Мук могла бы стать возмутителем спокойствия, своеобразным Макмерфи в кукушкином гнезде, набитом пенсионерами в разной степени деменции, но она предпочитает щадящий режим мягкой медиации, помогая тем, кто, в отличие от нее, принял беспомощность как неизбежность. Начиная, прикидывала, какой некролог написала бы себе я. От «Ничего не добилась, да и не особо старалась» под финал пришла к нескольким более оптимистичным строкам. Такой вот хилинг-эффект. В общем, если вы в Москве, приходите завтра в «Пархоменко». Поговорим о том, почему от зноя ноет голова (ну вообще вряд ли про «Смерть пионерки», но, как показывает опыт, со мной и Сережей никогда не знаешь, в какой момент разговор об американской литературе 1950-х вырулит на японское порно конца девяностых).

В городе моего детства на здании Центральной библиотеки, как кокарда на фуражке, был закреплен портрет молодого военного времен Крымской кампании. Его же белый профиль был высечен на черной гранитной плите — памятном знаке на знаменитом 4-м бастионе. И многие из нас, местных, испытывали замешательство, когда однажды оказывалось, что дедуля в крестьянской льняной рубахе из учебников и франтоватый 26-летний подпоручик артиллерии — один и тот же Лев Николаевич Толстой. К графу у меня, наверное, с тех пор отношение своеобразное: истории и анекдоты о нем я люблю едва ли не больше, чем собственно тексты. А недавно Татьяна Дыбовская пошалопутничала и добавила к двум моим Толстым третьего — предположительно агента под прикрытием. Или даже француза. Но по порядку. Заходят как-то в метаиронический бар Иван Тургенев и Гюстав Флобер. Слово за слово, трубкой по столу и решили — в силу тонких идеологических обстоятельств — запустить чрезвычайно дерзкий проект, попутно доказывая, что писательство феномен не столько онтологический, сколько функциональный. Говоря проще: вывезти из душной царской России зеркало русской революции, чтобы оно начало отражать новые идеи, не столь взрывоопасные. Прекраснодушными прожектерами не обошлось, в игру вступил Третий отдел. Так, в результате рокировки в Ясной Поляне поселяется безвестный помещик и на серьезных щах играет роль будущего классика (прокалываясь в мелочах вроде местоположения ключа от письменного стола), а на небосвод французской литературы возносится новая звезда (специфического толка, чего скрывать) под именем Эмиль Золя и живет, что говорится, жизнь. По параллельным рельсам этой альтернативной вселенной мчит жизнь современной учительницы, которая могла бы в постразводном сплине подсесть на алкоголь, но вместо этого заводит аккаунт в сервисе с безыскусным названием «Мутная полянка». Поначалу кажется, что там резвятся безумные толстовцы (как виртуальный Блумсдэй, только без бархоппинга и бутербродов с горгонзолой, зато с конспирологической дичью). Но постепенно, сперва не слишком охотно, затем с нарастающим азартом, Ольга втягивается в охоту за ценнейшим артефактом — письмом, в котором есть Все Объяснения тому, что описано в абзаце выше (письмо, правда, Достоевскому, с которым Толстой не общался, как мы знаем, но теперь ни в чем не уверены). И рычаг этот способен перевернуть историю доброй сотни литературных лет. Впрочем, первое время сам рычаг Ольге не так интересен, как интрижка с романтическим предводителем конспирологов и попытки отбиться от бывшего мужа, недвусмысленно перекликающегося с лоханкинской пятистопной тоской. Интертекст в романе отвечает за серьезную сторону, когда как детали бытования чаще за ироническую. Строго говоря, все это может показаться метафорой заигрывания с ноосферой, а может — литературной мистификацией ради авантюрного удовольствия. Впрочем, необязательно помнить золотой фонд цитат из школьной классикуи, чтобы считывать отсылки. Дыбовская все равно занята тем, что разбирает на суставы сакральные в литературоцентричной среде образы и заполняет прорехи их прагматическими интенциями. Все ее персонажи вынуждены делать выбор в условиях, которые они, в свою очередь, не выбирали, отчего представляются сильно больше людьми, чем официальные словесные портреты. Татьяна сознательно разламывает миф о литературной подлинности: «Жерминаль» в итоге пишет не француз, «Воскресение» — не гений. Автор как совокупность навыков и душевных порывов здесь мертв чуть более чем полностью, а текст — и процесс, и результат — нарочито отделен от персоналии, при этом густо заселен личностями. Здесь-то, кажется, и таится главный кунштюк: «Проект “Борода”» (Альпина.Проза, Вимбо) развлекает читателя и остраняет пространство, рассказывая анекдот с бородой, но не тот, о котором многие подумали. Ну и для тех, кто любит читать ушами, аудиоверсия в исполнении Александры Урсуляк и Алексея Багдасарова уже в Яндекс Книгах.