Голышак/Исполняет автор

Мой друг Евгений Ловчев отправился с гастролями в Тамбовскую губернию. - Ещё заеду в одно место. Найду на Тамбовщине деревню, где мама родилась. - Это вам надо полный бак заливать, - напутствую. – Да и его не хватит. - А у нас в Рузе в 4 утра заезжаешь на заправку – буквально 2 машины перед тобой. Но принимающей стороне я сказал – чтоб и бак залили, и полную канистру дали в обратную дорогу… Ага, смекнул я. Значит, в 4? Буквально две машины? …Для верности вышел затемно. В 3! Через дорогу "Роснефть". Хвост до соседнего района. Постоял с выпученными глазами пять минут – никакого движения. Хорошо. Знаю соседнюю. Очередь поменьше – но люди глушат моторы. Заправка закрыта. Когда откроется – никто не знает. Да и откроется ли вообще. Я смотрю в их глаза – проскочив "гнев" и "торг", граждане утихли на стадии "депрессия". Нет, в этой очереди мне не место, я здесь плохому научусь. Еду в третью. Так туда, на Осташковское шоссе, очередь сползается с трёх сторон. Конца не видно. Стоять не хочу. И домой не хочу. Уже ничего не хочу. Еду куда глаза глядят, выруливаю на ночной МКАД. Что это?! "Газпром"! Цены привычные. Передо мной те самые "буквально две машины". Что происходит? Где подвох? Заливаю бак. - А можно мне в канистру? – на успех смешно рассчитывать. – Я совхозник, посмотрите на меня. - Да пожалуйста, - смотреть не хотят, даже удивляются вопросу. Наливаю и канистру. Уезжаю. Смотрю в зеркало – не бегут следом? Не отберут ли? Вспоминаю Карцева с Ильченко: "Сколько?" – "Ну, десять" – "Пожалуйста" – "Пятнадцать" – Пожалуйста" - "А можно ещё две?" – "Можно…" Возвращаюсь в свои Мытищи. Те самые очереди, в которые пристраивался полчаса назад, если и сдвинулись, то на метр. Большая параллельная реальность раскололась на несколько мелких. Вглядываться, вдумываться в каждую сил никаких. Заезжаю в гараж. Встряхиваю канистру, вслушиваюсь как в морскую раковину – не сон ли это? Нет, не сон. Булькает. Ну и зачем эта канистра? У меня даже воронки нет…

Сегодня Тамаре Москвиной – 85. Пожалуй, это одно из самых больших удивлений при встрече с героем. Помню, волновались – всё-таки Москвина! Фигурное катание! Мало ли? Через двадцать секунд после знакомства уже чувствовали себя родными в её тренерской. Даже хлопнули по рюмочке. Москвина порезала сало, протянула тарелочку: - Закусывайте, закусывайте! Днём раньше мы с Сашей Кружковым побывали в гостях у Тамары Маниной, олимпийской чемпионки-1956 по гимнастике. Вот теперь козырнули: - Манина в свои 83 и автомобиль водит, и на шпагат садится. Глаза Москвиной сверкнули: – Шпагат? Это что! Я хоть сейчас могу стойку сделать. – Какую? Объяснять не стала. Скинула туфельки, легла на пол. Приподнявшись на руках, оторвала ноги от пола и удерживала тело параллельно земле. Еще и подмигнула нам. – Успели снять? Или света маловато? Тогда давайте вот здесь повторю, хотя пол скользкий. Командуйте – три-четыре… – Три-четыре, – робко выговариваем мы. Трюк повторяется. Только спина еще ровнее. Наш фотограф Даша Исаева первой справилась с оцепенением. Щёлк, щёлк, щёлк… – Если фотография в газете будет, сверху обязательно напишите – "76!" – улыбается Москвина. – Я многих этой хохмой поражала. На самом деле – ничего сложного. Главное – найти баланс. Я же, когда в институте физкультуры училась, и гимнастикой занималась, и акробатикой. Как-то пригласили в студию NBC. Подумала – скучно рассуждать о прыжках, выбросах, вращениях. О том, кто занял первое место, кто – второе. Решила удивить американцев, внести изюминку в интервью. Вот и сделала стойку перед телекамерой. – Прямо на полу? – Там было плохо видно. Ну и не проблема – спокойно залезла на стол… Помню, я подумал: жил бы в Питере - ходил бы к Москвиной на беседы через день. Прошло 9 лет. Недавно, читаю, снова сразила кого-то из гостей той же "хохмой". Это с ума сойти, конечно. Сейчас найду карточку, покажу.

Когда-то внезапно закрылся прекрасный журнал «СЭ-Футбол». Главный редактор Владимир Кучмий решал, кого из корреспондентов оставить при газете, кого выставить на трансфер. Всех было не сохранить. Вопрос по мне был открыт. Кучмий не знал, что делать. То ли оставить, то ли выгнать. Обо всем этом я понятия не имел. Жил спокойно и уверенно. Сделал я в те самые дни интервью как раз с Колосковым. Главный редактор решил с заметкой ознакомиться лично. Видимо, она получилась — если страниц через пять Кучмий набрал мне. Я оторопел, увидев на определителе номер «110». Главнее которого нет. — Зайди. Я зашел. Встал поодаль. У Кучмия был длинный-длинный стол. Он там — я здесь. Главный редактор раздавил сигарету в бронзовой пепельнице и огласил: — Я тебя оставляю. — Где, Владимир Михайлович? — ничего не понял я. Он будто не услышал. — Будешь работать в отделе футбола. Заметка про Колоскова отличная. Но с ней надо поработать. Лично что-то выправлял до вечера. Уезжал со светлым лицом. Я это видел и принял на свой счет. Думаю: если б не Колосков — где бы я был сейчас?

Начало наших отношений было драматическим. Соответствуя духу 90-х. Смешно вспоминать. Что-то наговорил мне футболист Радченко в период обострения по вопросам экипировки. Как я понял, игроки сборной только-только договорились с Колосковым не выносить сор из избы, помалкивать, и вдруг снова. На тебе. «МК» в ту пору читали все. Едешь в метро — только успеваешь вычислять: твою ли заметку изучают? Вдруг такое! Конечно же, Колосков звонил не мне, а Александру Львову, руководившему футбольным приложением. Легко представить этот разговор. Нафаршированный теми самыми «поблякиваниями», о которых толковал Уткин. Львов вызвал меня, непутевого. — Радченко это говорил? — глядел на меня Львов самым свирепым из взглядов. — Говорил, — неуверенно произнес я. — Запись осталась? — Осталась... Львов подтянул урну, плюнул в нее с ожесточением. — Поедешь сегодня в Лужники. Там венгерские поля. Подойдешь к Колоскову, дашь послушать. Радченко говорит, корреспондент все выдумал. Колосков не знает, кому верить. Я приехал. Отыскал глазами Колоскова. Это было несложно — кремовый плащ Вячеслава Ивановича смотрелся мантией на ветру. — Я такой-то, — представляюсь. — Вот... Кивнул на диктофон. — Ищи! — сразу перешел на «ты» Колосков. Я отмотал на нужный кусок. Колосков чуть склонил голову, прислушиваясь. Ему хватило трех секунд. Произнес чуть брезгливо: — Это не то. Все понятно. Выдумал. Каждое слово звучало приговором моим корреспондентским и человеческим качествам. Он не сказал «вон из профессии». Но я услышал именно это. — Нет! — почти крикнул я фальцетом в спину Колоскову. Но тот, не считая нужным поддерживать пустые беседы, отвернулся и пошел. Я тщательнее выискал нужное. Переслушал трижды. Выставил максимальную громкость. Снова кинулся к Колоскову. Он посмотрел на меня удивленно. Сделав вид, что успел позабыть, кто я такой. — Вот! Колосков вслушался, уже не нагибая головы. Чуть изменился в лице. Снова повторил: — Все понятно. Но уже каким-то другим голосом. Сборная играла в Москве на следующий день. Кажется, с греками. Футболисты выстроились на поле, переминались с ноги на ногу. Колосков подходил к каждому, произносил что-то добродушное. Должно быть, призывал к самоотдаче. Я смотрел во все глаза. Дмитрия Радченко Вячеслав Иванович по-отцовски подтянул за шею, что-то наговорил прямо в ухо. Радченко усмехнулся криво, виновато. Не ответил ничего. https://www.sport-express.ru/golyshak-vspominaet/reviews/vyacheslav-koloskov-85-let-byvshemu-prezidentu-rfs-fakty-iz-biografii-rubrika-golyshak-vspominaet-2430976/#comment_form

Больше на футбольное поле не выходил никогда – решив, что точку ярче жизнь мне не подарит. А на память осталась красные трусы и синтетическая футболка. Сейчас думаю – чёрт побери, надо было подойти к Чендо. Поменяться.

Догуливая отпуск, два раза попал на трансляцию того самого матча наших с испанцами. Глядел с большим интересом – каждый раз открывая новое и новое. Например, 8 лет назад мне Кутепов совершенно не казался крутым защитником. Сейчас смотрю – против Испании отыграл как бог. Между прочим, мой последний матч тоже был против испанцев. Так что есть с чем сравнивать. В 2008-м году поехал с группой славных, не очень седых ветеранов в Мадрид. Кажется, организовывали прощальный матч Аленичева. По этому случаю на базе мадридского "Реала" устраивали репетицию. Как раз против ветеранов "Реала". У испанцев ожидался Бутрагеньо и Йерро. Да и вообще – все звёзды 90-х. Не помню, шла ли речь про Рауля. Наверное, шла. Козыри были и у нас – Онопко, Аленичев, Костя Ерёменко… К чему-то выдали красную форму прямо в самолёте даже мне. Это должно было насторожить. Но почему-то не насторожило. Подумал – выдают всем. Наверное, накупили с запасом. Принял без удивления, приложил трусы к джинсам: по размеру ли? Всё было хорошо – и я кинул трусы в рюкзак. Не насторожило и то, что футболистов в нашей делегации едва наскребалось на игровой состав. Я вообще был в ту пору очень доверчив. Моё дело – ручка, тетрадка в клеточку. А вот и матч. Я вглядывался в смуглые физиономии мужичков из "Реала". Ни обещанного Йерро, ни Бутрагеньо не оказалось. Не было даже Мичела, которого я худо-бедно помнил в лицо. Разве что в воротах тот самый Педро Харо, который играл против "Спартака" в 1991 году. Харо мне запомнился очень хорошо. Майки у испанцев были без фамилий. Что тоже не говорило о серьёзности подхода. Всюду обман, смекнул я. Даже "Реал" выпускает каких-то физкультурников, разрядников. Третий состав "Ласкового мая". Играли физкультурники, надо сказать, довольно резво. Я без устали чиркал что-то в блокнотике. Кто-то из наших, не выдержав темпа, захромал. - Что стоишь? – подтолкнули меня в плечо. – Раздевайся. Выходи. Я задохнулся, побледнел. Пожалел, что не забыл красные трусы в отеле – и вот теперь вынужден быстро-быстро напяливать их, путаясь в короткой штанине. Дали бы минуту на размышление – я бы сориентировался, симулировал сумасшествие. Но поздно. Я – против "Реала"?! Мадридские физкультурники теперь не казались такими уж физкультурниками. Я вышел, стараясь не сутулиться. Занял самую безобидную позицию на левой бровке. Вроде не в полузащите – но и не в нападении. Мечтал не встретиться в этот вечер с мячом. Но, конечно, встретился почти тут же. Я даже был первым на отскоке – и должен был блеснуть. Если б какой-то испанский карлик с крупным носом, ускорившись, не обокрал меня самым обидным образом. Я, по-богатырски замахнувшись, уж не в силах был себя сдержать – и вместо мяча разрядился реактивному карлику по правому голеностопу. Летел он изумительно. - Э! – вскричал, даже не приземлившись. – э! Я разобрал не все слова. Но в смертном хрипе отчётливо звучало "коньо". "Конём" назвал", – без обиды подумал я. Время спустя, уже в Москве выяснил – значение у слова несколько иное. - Давай, хватит, - услышал я с бровки. Как-то сразу понял, что говорят мне. А не Виктору Савельевичу Онопко, например. Пробыл на поле минуты полторы. Может, три. Пяти точно не набежало. Зато против "Реала"! Странно – но я не чувствовал себя униженным. Совсем напротив, с достоинством поднял свой блокнотик и что-то наспех в нём зафиксировал. А карлик встряхнулся, оправился и снова утюжил бровку. - Глянь в протокол, - попросил я кого-то осведомлённого. – Этого как фамилия? Второй номер. С бумажками он сверяться не стал, ответил сразу: - Чендо. - А? – переспросил я изменившимися голосом. Не веря услышанному. Вот так же произносил "а?" Промокашка, когда выталкивали из подвала. - Да, Чендо, - человек всё ж сверился с какой-то прокламацией – и зачитал: - 16 лет в "Реале". С 90-го по 93-й был капитаном. 498 матчей за Мадрид, не считая товарищеских. Выигрывал Кубок чемпионов, два Кубка УЕФА. Участвовал в двух чемпионатах мира – 1986 и 1990 года… Он читал и читал. Но я уже не слышал.

Иногда старые собственные заметки читаются по-новому. Как вообще Хартли оказался в Ярославле? Перед началом сезона мы общались с бывшим пресс-атташе "Авангарда" Олегом Малицким. Он и рассказал историю. - Мы обыграли в Ярославле "Локомотив" 4:0. Это самый первый матч Хартли. На моих глазах Боб после игры попросил пресс-атташе Саханова отвести его к Яковлеву. Выразил соболезнования в связи с гибелью Маккримона. Тот был у Боба помощником в "Калгари"! Сейчас я точно знаю, один из аргументов для Хартли был – дань памяти Маккримона. Как только Боб возглавил "Локомотив", у меня сразу сложился пазл в голове. Вспомнил ту встречу. Оказалось, так и есть…

В нашем футболе были удивительные администраторы. Один из самых-самых – Евгений Исаков, работавший когда-то в "Анжи". Вот узнал, что он умер на прошлой неделе. Невероятный человек! Все знали его как "Герцелевича". В конце концов "Герцелевич" заменило фамилию. - Я не просто дагестанец! – сообщал он горделиво. – Я горский еврей. Отсюда и отчество – Герцелиевич… Герцелевич решал любой вопрос щелчком пальцев. Кажется, это Герцелевич отвечал в "Анжи" за капитанскую повязку – лично её надевал перед матчами Нарвику Сирхаеву. Это он всё делал, чтоб команда не знала бед, когда на крыше базы – гостиницы "Приморской" – стояло противотанковое орудие. Вышедшей в высшую лигу команде аксакалы подарили то ли орла, то ли беркута. Помню этот момент – ставший игроком матча футболист Гудков обязан был со всем уважением орла принять. Иначе никак. Видеть надо было ужас, растёкшийся по его физиономии. Кажется, пожалел, что играл так здорово и вот теперь вынужден пройти через адский квест. Орёл встрепенулся. Попытался прямо на футбольном поле выклевать Гудкову очи. Кажется, после этого Алексей Олегович Гудков игроком матча не признавался. Жизнь дороже. Кто спас? Администратор! Орла привязали за ногу на балконе третьего этажа. Сидел как попугай на жёрдочке. Смотрел неотрывно на Каспийское море, закат, вросшую в песок ржавую баржу… Отвечал за покой птицы Исаков. Отбивал от атакующих ворон тоже он. …Как-то за буйство в подтрибунье "Анжи" лишили домашнего стадиона, отправили играть в Нальчик. Там и принимали московское "Динамо". В крошечной гостинице номеров не было – и администратор вступился за меня так же горячо, как за орла: - Это же Голыщак! – поднял он палец. – Наш любимой писатель! Помолчал – и негромко добавил: - После Расула Гамзатова… Меня поселили в подсобке. Спать пришлось полустоя. На меня валилась какая-то стоптанная обувь. Сквозь дрёму я рассудил – это тоже школа жизни. После матча решалось, кто полетит в Махачкалу крошечным чартёром, а кого отправят автобусом. У Исакова была личная система ценностей. С которой немедленно всех ознакомил: - Уважаемый корреспондент полетит! - распорядился он. – А этот – поедет… Исаков указал на огромного негра Биллонга. Отыгравшего кое-как. Герцелевич писал довольно сносные стихи – и я делал вид, что рассматриваю это как ещё один козырь. Однажды часа два слушал поэму с названием "Пленение Шамиля". Видимо, негр Биллонг к таким жертвам не был расположен. За что и пострадал. Однажды я видел, как на торжестве Герцелевич коротким, чётким ударом отправил в нокаут ответственного прокурорского работника. Чуть запутавшегося в формулировках. С тех пор поэмы администратора я слушал с утроенным вниманием. Старался не ёрзать. - Моя дочка играет в Москве. В театре Пушкина, - рассказывал Герцелевич. - Любопытно! – отзывался я. – Как зовут? - Вика, – отвечал он. – Очень неплохая актриса. Тебе билеты достать? Я могу! Да ну, думал я про себя. Наверное, из третьего состава. Как Высоцкий играл когда-то в этом же театре – "кушать подано". Словом, до билетов не дошло. Я не предполагал, что скоро Вику Исакову, дочку нашего дорогого Герцелевича, узнают все…

Что ж за день такой. Ещё и Владимир Овчинников ушёл. Удивительный человек,гениальный, который расписывал стены домов городка Боровска

С Молчановым мы были на связи – всё перенося и перенося давно обещанное интервью. Он еле говорил в трубку, почти шептал. Этот шёпот был извиняющимся: - Я сейчас не могу. Голоса совсем нет. Давайте чуть позже… - Через месяц? – с наигранной бодростью уточнял я. – Мы приедем к вам в Рузу! - Да, - отзывался Владимир Кириллович покорно. – Давайте через месяц. Мне казалось, ему будет чуть легче, если говорить вот так. С уверенностью в благополучном исходе. Через месяц история повторялась. Телефон Молчанова я уже знал наизусть. Надежды мы с Сашей Кружковым не теряли. Только вчера обсуждали – позвонить сейчас или после отпуска, где-нибудь в июне? Кружков каким-то чудом заказал в Израиле книжку "И до, и после полуночи", на обложке которой Молчанов седой, но юный. В джинсах и белом пиджаке. 3 экземпляра доехали до Москвы. По одному каждому из нас. Третий чудесная женщина-редактор просила передать Владимиру Кирилловичу. Когда встреча случится. Всё это обнадёживало. Не так давно – в конце марта, кажется – упавшим голосом сообщила: "Вы его пока не тревожьте, не звоните". Мне казалось, это из-за здоровья. Сейчас узнаю – в те дни умерла единственная его дочка Аня. Удивительная жизнь Молчанова заканчивалась вот так – потерей всех близких. Сестры, жены, дочери. Обретя только недуги, которые страшно перечислять. Там и рак, и пересадка печени, и инфаркт… Еще марте верить в плохое не хотелось. Думал о каких-то глупостях: вот если хватило сил Молчанову написать от руки всё это – бросал взгляд на ту самую книжку – оправится, непременно оправится. Книжка изумительная, оторваться невозможно. Читаю запоем – и узнаю столько всего! Как сожгли соседнюю дачу, принадлежавшую подруге – Ане Политковской. Уже после её смерти. Забора между избушками Молчанова и Политковской не было, только кустики. Чудом всем поселком отстояли перед пламенем молчановский дом, выстроенный папой-композитором. Соседи бежали – кто с чайником, кто с лейкой. Узнаю, что в юности Андрей Миронов ухаживал за его сестрой, теннисисткой Анной Дмитриевой. Той самой, которую все вы знаете по телевизионным делам. С Мироновым Молчанов встретился случайно в Голландии – и Андрей воскликнул: "Это вы – брат Ани?!" Так и подружились… Узнаю, как попала в руки Молчанова посмертная фотография Маяковского. Передал кто-то из старых чекистов. Карточка чудом уцелела после зачистки места коллегами того старика. На ней видны и два пулевых отверстия, и ссадина на лице… Отыскал Молчанов в доме престарелых ту самую актрису Веронику Полонскую, которая была в квартире Маяковского в момент самоубийства. Из-за которой поэт якобы и покончил с собой. Говорить с Молчановым Полонская отказалась категорически. Но после смотрела по телевизору сюжет – и беззвучно плакала. Смотрела вся страна. Популярность у Молчанова была немыслимая. Словами не описать. В 80-х, на пике славы, приехал в наш посёлок к кому-то из соседей. Вся улица прильнула к дыркам в заборе. Перешёптывалась: "О, ходит…" Владимир Кириллович был неотразим. Высокий, под два метра. В чем-то светлом. Курил "Беломор". Его 41-й "Москвич" казался "Роллс-Ройсом". Очень хотелось увидеть его сейчас и всё это рассказать. Как глазел пацаном на него меж заборных досок. Старался не сопеть. А со мной рядом стояла подружка, дочка знаменитого артиста. Я очень хорошо представлял, как всё это будет. Как приедем в Рузу. Как протяну книжку, которая есть в Москве только у меня да Кружкова: "Вот, подпишите". Не удержусь, прочитаю сразу – что там вывел Владимир Кириллович? Не случилось.