"В поисках серебряной пыли..."

Степенный кабан по имени Ти́моти на Никитском бульваре живёт! В меру упитан- по их, по кабаньим стандартам. И в полном расцвете сил: из отведённых природой и породой десяти- пятнадцати ему нынче пять. Чистоплотен до педантизма. Чрезвычайно умён. Даже слишком. - Кошки да собаки- наивные дети по сравнению с Тимоти, - смеётся хозяйка.- Откровенно говоря, иногда мне кажется, что он умеет считывать мысли, прямо оторопь берёт! И очень себе на уме, о-очень...

...С того чёрного дня минуло тридцать четыре года. В трусливой спешке, подло, была расстреляна фашистами колонна беженцев, зверски убиты женщины, дети и старики. Убиты лишь за то, что были осетинами. То, что совершили нелюди- невозможно ни объяснить, ни понять. Простить- тем более. Никогда. У этого преступления нет срока давности. Сегодня- День Памяти жертв Зарской трагедии, боль от которой не становится глуше с годами.

- Вспоминая Японию, я ухожу в себя, и сам того не замечая, пою песенку, которую могли петь наши солдаты, угодившие в плен в русско-японскую войну, возвращаясь на родину. Песенку эту когда-то, до войны, напевал мне мой отец, а ему - его отец. (Поет.) «Прощай, японочка моя, я уезжаю навсегда, я уезжаю в дальнОй путь, жОна и дети меня ждуть!» - импровизировал я прямо на съемочной площадке. И мундштуком отбивал ритм. А потом посмотрел на него, и своему партнеру говорю: «Мундштуку больше ста лет! Это все, что осталось на память о моем отце». - Значит, в фильм вы привнесли не только такую деталь, как мундштук, но и песню. - Да. А еще я исполняю песню Вертинского. Рассказываю Лëвушке, что познакомился с Александром Николаевичем в Харбине, где тот выступал в театре «Америкэн». И напеваю «Испано-Сюизу». - Грассируя – как Вертинский? - Грассируя! Не знаю, все ли из предложенного мной останется в фильме. - Спросили бы режиссера. - Спросил. «Обязательно! Это же расширило рамки сценария!» Но в наши дни никто никаких гарантий дать не может, никто ничего не знает! Неизвестно, выйдет ли фильм. Дойдет ли он до зрителя. Поживем – увидим. Или не увидим..." Увидели, Владимир Михайлович. И были счастливы, и жили планами встретиться на съемочной площадке снова. Но- не судьба. Я до сих пор не верю, что Вас не стало, нет-нет, да порываюсь всё набрать Ваш питерский номер. Когда- нибудь точно встретимся и наговоримся всласть. А сегодня- с Днём рождения! https://xn--80ae9aaodb.xn--p1ai/

...Вчера дорогому моему человеку, любимому актёру, народному артисту России с армянскими корнями Владимиру Михайловичу Татосову могло бы исполниться 100 лет! На глаза попалось интервью 2016-го года, после того, как он снялся в моём "Соло". Из интервью- спасибо Владимиру Желтову- фонтаном бьёт темперамент татосовский, энергия его неуëмная, мощная харизма мужская. Вот вам фрагмент интервью небольшой... "...В апреле был в столице, где снялся в картине «Соло» в роли бывшего сотрудника внешней разведки дореволюционной России в Японии. Живет он в Москве, у него больные ноги, ему 101 год… - Роль, прямо скажем, возрастная! - Возможно. (Смеется.) Иван Андреевич Нечаев - человек он со сложной судьбой. Вернулся в Советский Союз, тут же, как водится, был репрессирован, потерял жену, сына. Между прочим, приятель Александра Николаевича Вертинского. Я с удовольствием его играл. - Большая роль? - Как сказал мне режиссер… - А режиссер-то кто? - Константин Абаев. Когда Константин мне звонил, роль была второго плана. После того, как закончились съемки, режиссер сказал: «Владимир Михайлович, ваша роль перешла в разряд ролей первого плана». - Абаев объяснил, почему пригласил именно вас? - Да! Я спросил: «Откуда вы меня знаете?» - «Когда я был студентом второго курса журфака, мне безумно нравился фильм «Выигрыш одинокого коммерсанта». Картина эта была снята чилийским режиссером Себастьяном Аларконом. В самом начале 70-х Аларкон приехал в Москву, поступил во ВГИК, учился у Романа Кармена, после прихода к власти в Чили военной хунты во главе с генералом Пиночетом, остался в Советском Союзе, на «Мосфильме» снял пять или шесть фильмов. В четырех снял меня. «Я помню вас в этом фильме, и мои друзья-студенты тоже помнят», - сказал Константин, и как бы в доказательство своих слов процитировал какую-то «мою» фразу, которую я давным-давно забыл! А он помнит! «Других картин с моим участием вы, конечно, не видели?» - «Что вы! Я пересмотрел все фильмы, где вы снимались. Но на вас вышел из-за чилийца Каэтано в «Одиноком коммерсанте». Я запомнил ваши глаза. «Вот кто мне нужен! - подумал я. - Столетнего разведчика должен играть Татосов». Владимир Михайлович, никаких проб не будет! Считайте, что вы утверждены!» Вскоре мне прислали сценарий. Прочел – роль оказалась очень интересной. - Сколько было съемочных дней? - Всего несколько дней, но работали мы плотно: с раннего утра до позднего вечера. Я сразу предупредил: я не в том возрасте, чтобы гулять по Москве. А мундштуку больше ста лет! - Что-то интересное на съемках было? - Мне было интересно все! Это же моя профессия. Но вас, наверное, интересует юмор и сатира… - Ну почему непременно «юмор и сатира»!.. - Нет, ничего этакого не было. Я в подобные ситуации не попадаю никогда – не тот человек. Все было очень профессионально и серьезно. Снимали мы в московском НИИ нейрохирургии имени Бурденко - там, где моему персонажу делали сложнейшую операцию. В съемках принимали участие сотрудники клиники… - Ну, вот! А вы говорите! Уже одно это интересно! - …включая крупнейшего специалиста в области нейрохирургии профессора Николая Александровича Коновалова. В операционную меня на коляске везла настоящая медсестра. Настоящую кислородную маску на меня надевали. А перед тем, как моему герою отправиться на операцию, я попросил молодого хирурга по имени Лев (его играет Дмитрий Волков ): «Левушка, дайте сигарету! Так хочется курить!» Левушка угощает меня сигаретой. Я вставляю ее в мундштук, который принадлежал моему отцу, и закуриваю. - СтопСтоп! С этого места, пожалуйста, подробнее! - Прочитав сценарий, я пофантазировал по поводу своего героя, позвонил Константину Абаеву и сказал, какие мне пришли мысли. Моему персонажу запрещено курить. Объясняю режиссеру: «Иван Андреевич время от времени вынимает из кармана мундштук, нюхает его, берет в зубы. Мундштук у меня есть, старинный, янтарь с серебром, – еще отец мой пользовался им». Константин воскликнул: «Прекрасная деталь! Обязательно привезите мундштук!» Эта «прекрасная деталь» заняла свое место в картине, и даже «вывела» меня на песню. - Простите, не понял.

...Эти лица на пожелтевших фотографиях помню с самого раннего детства, лет с трёх, а то и с двух. И всегда знал, что назвали меня в честь того, что слева, а Сосланом назвали моего двоюродного брата в честь того, справа который... Давно, очень- очень давно подсчитал, наверное , как считать, писать- читать научился, что погибли они примерно за 24 года до моего рождения. Два брата бабушки Веры, Кочиевой( Хъоцыты) Веры Бидзиновны, не вернулись из боя в сорок первом, под Ленинградом. Вот ведь, свойство памяти какое: в детстве они они казались принадлежащими далёкому, отчасти мифологизированному прошлому, а нынче- всё ближе и ближе ко мне нынешнему, и тянет сердце, отдавая в руку, когда подолгу вглядываюсь в эти лица, ища и находя родные черты...

Ничего не бойся эссе ... Ночью минувшей приснился дед. Я - маленький- в кровати лежу, болею, жар, чушь какая- то видится в полудрëме воспалëнной. Слышу, машина подъехала к дому цхинвальскому нашему, открываю глаза с трудом- тяжёлые веки- он сидит уже на табурете передо мной: в шинели, в папахе своей полковничьей, смотрит на меня. Ладонь свою широкую, прохладную, приложил к моему лбу. - Легче? Из вещмешка достаёт банку жестяную, вскрывает ножом ловко. Вкусно пахнет тушëнкой. Протягивает ложку: - Хæргæ!( Ешь!) Рубай!,- по-русски уже.- Отец на работе, а мать где? А, ну, да- она же в вечерней школе, забыл... Пьëм чай из кружек с сахаром, вприкуску. - А ордена где, медали твои? Я знаю, их у тебя много! - Позже будут, - улыбается.- Я на них ещё не навоевал... Закрой глаза, спи. И ничего не бойся. Резко сажусь в кровати- никого, ушёл! Бросаюсь к широкому подоконнику, распахиваю окно: перед домом- "полуторка" газует, вдыхаю жадно. В кузове бойцы. И дед из кабины высовывается. Помахал рукой, подмигнул: поехали! ...Я не видел его никогда живым, не пришлось. Вроде бы. Опубликовано в журналах "Урал", июль 2024 г., "Дальний Восток", ноябрь-декабрь 2024г. хххххххххххххххххх Мой дед, Абаев Сергей Федорович (1905-1970), военный врач, полковник медицинской службы, кавалер четырех орденов Красной звезды. Прошёл всю Великую Отечественную, командовал санитарным поездом. И фильм Петра Фоменко "На всю оставшуюся жизнь" я с детства без кома в горле смотреть не могу.

не выдерживаю, ломаюсь и слезу пускаю... Ладно, ступай. Устал я... А через недельку жду тебя в гости... ...Я позвонил ему через две недели. К телефону никто не подошёл. Потом ещё пару раз звонил... Наконец поехал не дозвонившись. Дверь была опечатана. Спустился, сел на лавочку. Закурил. Вдруг слышу откуда-то сверху: — Костя, Костя! Это звал меня сосед Адольфа, Михаил Егорыч. — Он из больницы так и не вышел... Доконал его рак. На войне ему позвоночник в госпитале залатали, так болезнь его настигла годы спустя... Я его в больнице успел навестить. Родни у него не было, детдомовский он. Супруга его, Валя, лет шесть тому назад погибла, спешила в аэропорт Адольфа встречать из командировки. На такси, значит, ага... Детишек у них не было... ...Песня та, написанная Соловьёвым-Седым и Фатьяновым в майском Кëнигсберге —"Горит свечи огарочек"- теперь и моя любимая. И я держусь, слушая её, почти до самого финала. Но на словах:" Лети, мечта солдатская, к дивчине самой ласковой, напомни обо мне..." — не выдерживаю, ломаюсь. И пускаю слезу. "Последний салют", художник Игорь Кравцов (1964- 2000)

Горит свечи огарочек... эссе ...За дежурство было шесть вызовов: два инфаркта, инсульт, роды, ножевое ранение — "бытовуха", и приступ острого панкреатита. Задремал под утро. — Студе-е-ент, на отравление поедешь?, — почти поёт над ухом док и следующей фразой вышибает из меня остатки сна. - Соловьиный проезд. Похоже на попытку самоубийства, как подсказывает мне интуиция. Финальный штрих к твоему репортажу, дядя Гиляй ты наш... — К-конечно, что за вопрос?!, — подскакиваю я с раскладушки, протирая глаза. — Момент, только физиономию сполосну! На первом курсе журфака МГУ мало кто из жаждущих всесоюзной славы пренебрегал возможностью поучиться журналистике в спецсеминаре легендарного Шаха — Владимира Шахиджаняна. Так, телефоны Аллы Пугачевой, Беллы Ахмадуллиной и Эльдара Рязанова я раздобыл, интервью у актёра Вадима Спиридонова, сыгравшего Фёдора Савельева в "Вечном зове", в Сандуновских банях взял, на встрече с Юрием Никулиным в Цирке на Цветном бульваре побывал, теперь на очереди репортаж с дежурства на подстанции "скорой помощи". Лучшему репортажу — награда: публикация в центральной прессе. ... Дверь открыл старик в желтой майке с олимпийским Мишкой. — Сосед я, Михал Егорыч, значит, -представился он. — Я ведь вечером только хотел зайти к Адольфу, футбол по телевизору посмотреть. А тут что-то ёкнуло прямо, не знаю... Боли у него, особенно последние два месяца, страшные, нечеловеческие. Ну, рак, что же вы хотите...Последствия тяжелого ранения, как говорится. В термальной, так сказать, стадии... — В терминальной, — бормочет себе под нос доктор Данилов, рассматривает, наклонившись к тумбочке у кровати, выпотрошенную пачку какого-то препарата, нюхает почти пустую-осталось лишь на донышке немного — бутылку водки "Пшеничная". — Что, я извиняюсь?, — наклоняет старик голову и приставляет к уху ладонь. — Да неважно,- док стремительно выпрямляется. — Феназепам. Таблеток тридцать, как минимум, заглотил. И водкой запил. Грамотно. Коля, — бросает он фельдшеру. — похоже, совсем недавно выпил! Должны вытащить. Студент, помогать будешь... Минут через сорок, может, позже — несёмся по утренней пустой Москве в горбольницу на Вавилова. На пациента смотреть страшно: очень худой, серый весь, глаза запали, круги под ними, прикрытые веки как-то неестественно подрагивают. — Ох, ребята, ребята, — выдыхает он. — Какой чёрт вас принёс... — Адольф Иванович, не разговаривайте. Юра-а! Выруби радио на хрен!, — кричит док водителю. — С ума сошёл, что ли?! — Постойте, — вдруг открывает глаза Адольф. — Пусть играет. Это моя любимая. "Давно мы дома не были" называется, а кто- то её "Горит свечи огарочек зовёт"... Я её ещё с Кёнигсберга помню. Концертная бригада к нам тогда приезжала. Классно пели... Через четыре дня я упросил врача пропустить меня в палату. — Ну, ты сам подумай своей умной головой, Кость — какой репортаж?! Что я, пятидесятивосьмилетний мужик, малодушно пытаюсь покончить жизнь самоубийством? На войне сапёр Зяблик выжил, а тут... — Ну, давайте, не буду я писать про это... Ну, там, сердце прихватило... Вы же герой войны, Кёнигсберг штурмовали, у Вас пять боевых орденов... — Слушай, Констанций, — устало прерывает меня Адольф Иванович, улыбается и смотрит так, что я чувствую себя идиотом. — Дай мне помереть спокойно, а... И вот ещё что: не привирай, не лакируй её... — Кого?, — глупо спрашиваю я. — Кого, кого... Действительность, туда её в качель... А ты знаешь, — вдруг приподнимается он на локте. — Тогда, поначалу, песню пели немного иначе. Помнишь, там слова есть — "в Германии, в Германии, в далёкой стороне"? Ну, помнишь? Во-о-от, а поначалу было "в Германии, в Германии, в п р о к л я т о й стороне..." Какая же она для нас была д а л ë к а я? Проклятая и была... А ты, судя по фамилии, не осетин ли? Да? Хорошие они ребята, осетины. У меня кореш был осетин. Только фамилия у него была какая-то неосетинская, Берёзов, ага... Убили его в 44- ом. Знаешь, Коть, вот, сколько лет прошло, я слушаю эту песню, почти все куплеты держусь, а на словах:"... Лети, мечта солдатская, к дивчине самой ласковой, напомни обо мне",

Друзья, благодарю вас! Всех- и тех, кто поздравил, потратив время и частичку энергии любви на меня, и тех, кто сберёг и время, и любовь для другого, для других, для себя. Люблю вас, все вы- мои учителя, помогающие мне идти по жизни, развиваясь, стараясь быть лучше день ото дня, год от года. Прошедший год заставил пересмотреть многое: отбросить то, что мешало идти вперёд, и обрести то, что воодушевляет на пути к своей Мечте. Осознал, оглядываясь на потери, что почти не осталось рядом тех близких мне людей, кто был со мной в 90-х, нулевых. Ушли почти все...Но. Но судьба дарит мне дружбу с новыми, удивительными, талантливыми, мудрыми, исполненными любви и радости! За год написано - и, что немаловажно, опубликовано немало. Готовится к изданию чрезвычайно важный для меня роман. Закончены полнометражные сценарии, по которым- с Божьей помощью- намерен теперь, не суетясь, но и не робея, снять фильмы, которые уже видел в своих снах,- а это верный признак того, что пришло их время. Наконец-то получилось наладить режим, который даёт мне драйв и кайф: обедать( ужинать?) не позже пяти, сладкого и мучного почти не есть, ложиться сразу после десяти, вставать почти с рассветом, физические нагрузки- как в свои былые двадцать пять. И- работать, работать в удовольствие! Ещё раз спасибо, друзья! Всем- здоровья! Всем- жажды Жизни! Всем- Любви!

О парацетамоле, фильме "Ветер" и белой зависти... (отклик на картину Сергея Члиянца) ...На рабочий показ фильма "Ветер" я почти напросился: прочитал пост- объявление Сергея Члиянца, мол, приходите, системно и профессионально пишущие о кино и про кино...А я как же? До релиза 4-го июня- почти вечность, не терпится уже! Приезжайте, написал- вздохнул Члиянц. Наутро, в день показа, как назло, проснулся с температурой за 38, тело ломит, стучит в висках, но отступать некуда, да и незачем: утопил в кармане жаропонижающую таблетку, поехал. За месяцы, пока "Ветер" собирал награды на фестивалях, победил в четырёх из пяти номинаций кинопремии "Ника" и получил пять "Белых слонов", я прочитал изрядное количество рецензий и откликов, многими из них, к примеру, текстом Натальи Ртищевой, привычно впечатлился, но фильм все мои ожидания превзошёл многократно. Сто двадцать четыре минуты. Братцы, более двух часов абсолютного, беспримесного удовольствия: от изобразительного ряда(в фильме нет ни единого необязательного, проходного кадра!), от потрясающего, столь редкого нынче, внятного и чистого звука, от диалогов, интонаций, от безупречного кастинга(Даниил Феофанов, Серафима Гощанская, Олег Васильков, Николай Чиндяйкин, Евгений Харитонов), от чу‌дной музыки... А уж потом, когда после просмотра Сергей Члиянц рассказал о том, что картина снималась в девяти(!) регионах, о том, что фильм собирался буквально вручную, кадр к кадру, о том, что финансирование прекратилось в самый неподходящий момент и было возобновлено разве что чудом, на обычный взгляд- из ниоткуда, из всего этого стал проступать объём цены, которую пришлось заплатить, чтобы родился этот удивительный фильм по сценарию Луцыка и Саморядова, написанному три десятка лет назад... Я скажу так: если вас на самом деле интересует, что с нами происходит сегодня и что ждёт нас завтра, если страстно хочется понять, как соотносятся страх и любовь, гордыня человеческая и доверие Богу, не тратьте время понапрасну на бесконечные просмотры подкастов экспертов, политологов, экономистов, психологов и прочих блогеров, подсчитывающих лайки- просмотры, а идите-ка и смотрите это удивительное кино, благо до 4-го июня остались считанные недели. Для меня совершенно ясно, что продюсер культовых фильмов Сергей Члиянц, после многолетнего перерыва снял как режиссёр картину прорывную и, возможно, в каком-то смысле спасительную для всех нас, которую хорошо бы показать- и не раз!- по телевидению. ...Вернулся домой, поймав себя на ощущении удивительной ясности сознания, на всякий случай измерил температуру,- норма. Нащупал в кармане джинсов таблетку парацетамола: она мне не понадобится, простуда ушла, исчезла без следа. Но появилось какое-то едва уловимое, по своему сладостное чувство белой зависти... Человек - легенда кинематографа, Наум Ихильевич Клейман, несколько лет назад написавший рецензию на мой короткометражный фильм, спрашивая, как мои дела, неизменно добавляет: Костя, я верю и знаю, что Вам по силам снять спасительный для кино полный метр. Так вот, у меня ощущение, что на сегодня это кино уже снято. Но хочется верить, что и завтра будет не поздно!